Дик Френсис - Риск

– Вы спрашивали мистера Глитберга и мистера Онслоу, как фургон вместе со мной очутился в помещении их склада?

На другом конце провода воцарилось молчание.

– Спрашивали? – повторил я. В полиции поинтересовались, почему я вдруг задаю подобный вопрос.

– О, полно, – сказал я. – Я побывал у агентов по недвижимости, как и вы.

Мистер Глитберг и мистер Онслоу искренне недоумевали, почему их склад использовали таким странным образом. Что же касается лично их, то они сдали это строение фирме, занимавшейся поставками снаряжения военным, и полиции следует обратиться за объяснениями именно к ней.

– Вам удалось найти этих армейских поставщиков? – полюбопытствовал я.

До сих пор не удалось, ответили мне. Откашлявшись, полицейский осторожно добавил, что мистер Глитберг и мистер Онслоу категорически отрицали, будто держали под замком мистера Бриттена в фургоне на своем складе или где бы то ни было еще, так сказать, из мести за то, что упомянутый мистер Бриттен сыграл не последнюю роль в их осуждении за мошенничество.

– Это их точные слова? – с интересом спросил я. Не совсем. Мне передали самую суть сказанного. Я поблагодарил за информацию и повесил трубку. Я предполагал, что полицейские сообщили мне далеко не все из того, что знали, но и я этого не сделал, так что здесь мы были квиты.

Личный кабинет Тревора был заперт, как и мой, когда я пришел, но мы оба имели ключи от всех замков в конторе. Правда, я подозревал, что Тревор не пришел бы в восторг, увидев, как я без приглашения роюсь в его шкафу с документами. Но я рассудил: поскольку я все равно имел к ним свободный доступ, пока партнер был в отпуске, еще один беглый взгляд нельзя считать незаконным вторжением. Целый час я напряженно изучал кассовые книги и гроссбухи. А потом снова перепроверил цифры из отчета Денби Креста. На сей раз моя голова работала более менее нормально, но и тогда, в помрачении рассудка, я не ошибся в вычислениях. Не хватало пятидесяти тысяч фунтов из клиентского трастового фонда. Я слепо смотрел на гравюру "Дама и господин в экипаже" и уныло размышляло последствиях.

В приемной находился фотокопировальный аппарат, которым каждый будний день энергично пользовались Дебби и Питер. Я потратил еще один час тихого субботнего утра, методично отпечатав отдельный комплект документов лично для себя. Затем я вернул все книги и бумаги туда, откуда их взял, закрыл кабинет Тревора и спустился в архив в цоколе.

Досье, которые я искал, найти было нетрудно, но они оказались тощими и не содержали никакой полезной информации: только копии аудиторских актов, далеко не все счета, кассовые и приходные книги, из которых кто-то вырвал половину листов с отчетами.

В этом не было ничего необычного. По Закону о предпринимательстве от 1976 года, а также по Закону о налоге на добавленную стоимость документы подобного рода полагалось хранить в течение трех лет; только по истечении трехлетнего срока от них официально разрешалось избавиться, но большинство бухгалтеров все книги возвращало на хранение своим клиентам: как и нам, им просто негде было держать бухгалтерию каждого.

Я оставил досье на своих местах, закрыл в офисе все двери, запечатал свою подшивку фотокопий в большой конверт, взял его с собой и, подавленный, поехал в Кемптон-парк.

При виде Джосси в знакомой коричневой юбке клеш тучи рассеялись и проглянуло солнце; мы распили грейпфрутовый сок в дружеском согласии.

– Отец пригласил мерзкую Лиду, – сообщила она, – так что я приехала сама по себе.

– Она живет с вами? – спросил я.

– Слава Богу, нет, – одна мысль об этом встревожила ее. – В пяти милях от нас, хотя и пяти тысяч миль было бы мало.

– А что думает о ней вечно больная секретарша?

– Сэнди? От этого ей становится еще хуже, – Джосси допила последние капли сока, улыбаясь поверх стакана. – В общем, Сэнди была бы ничего, если бы не ее слезливость. И можете сразу выбросить из головы всякие избитые теории о дочерях, которые смотрят на отцов как на личную собственность. На самом деле я не против, пусть увлекается красотками.

– Он знает, что вы не любите Лиду?

– О, конечно, – вздохнула она. – Я сказала ему, что она плотоядная орхидея, а он ответил, что я ничего не понимаю. Конец дискуссии. Смешно, добавила она, – но только когда я с вами, я в состоянии не плеваться, вспоминая о ней.

– Аппендицит отвлекает на время от зубной боли, – заметил я.

– Что?

– Размышления из недр маленьких белых фургонов.

– Довольно часто, – сказала она, – мне кажется, будто вы сумасшедший.

Она встретила друзей и ушла с ними, а я отправился в весовую переодеваться в бриджи, сапоги и красный и белый цвета Мойры Лонгерман. Когда я вышел, набросив куртку на яркий камзол, меня поджидал Бинни Томкинс.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он.

– Отлично. Почему бы и нет.

Он насупился.

– Не здесь. Слишком много народа. Пойдем туда. – Он показал на дорожку, по которой лошади выезжали с парадного круга на трассу: широкая полоса дерна, куда не вторгались любители скачек.

– В чем дело? – спросил я, как только мы выбрались из толпы, кольцом обступившей дверь весовой, и двинулись в заданном направлении. – Что-то случилось с Гобеленом?

Он нетерпеливо покачал головой, как будто я сморозил глупость.

– Я хочу, чтобы ты придержал лошадь.

Я остановился. "Придержать" лошадь на понятном языке означает постараться проиграть.

– Нет, – сказал я.

– Ну, давай же, еще немного... – Он сделал пару шагов, оглядываясь назад и ожидая, что я последую за ним. – Мне надо поговорить с тобой. Ты должен выслушать.

В его поведении, помимо обычной раздражительности и неприветливости, чувствовалось еще что-то. Нечто вроде примитивного страха. Покачав головой, я пошел рядом с ним по траве.

– Сколько ты хочешь? – напрямик спросил он.

Я снова замер и сказал:

– Я этим не занимаюсь.

– Знаю, но... Как насчет двух сотен, свободных от налогов?

– Ты дурак, Бинни.

– Тебе-то хорошо, – яростно сказал он. – Но я потеряю все, если Гобелен выиграет сегодня. Конюшню, средства к существованию – все!

– Почему?

Бинни дрожал от напряжения.

– Я должен кучу денег.

– Букмекерам? – спросил я. – Естественно, букмекерам.

– Ты дурак, – сказал я бесцветным голосом.

– Самодовольный ублюдок, – с бешенством выплюнул он. – Я отдал бы все на свете, чтобы сегодня ты снова сидел в том фургоне, а не путался здесь.

Я задумчиво посмотрел на него и заметил:

– Гобелен, возможно, не выиграет в любом случае. Никаких гарантий.

– Я должен знать заранее, – неосторожно брякнул он.

– И если ты предупредишь своего букмекера, что Гобелен не выиграет, он спустит тебя с крючка?