Галина Гончарова - Клыкастые страсти

– Юля, – наконец заговорил он. – Ты сказала, что мы друзья. Это так?

– Да, – твердо ответила я.

– Тогда постарайся меня выслушать. И не перебивай, даже если не понравится.

– Хорошо.

– Твой брат неплохой человек. Но, увы, он слаб. Очень слаб. Я говорил с ним сегодня утром, хотя и недолго. Мечислав скинул мне твою семью перед рассветом. Так вот. Твой брат ведомый. Не более того. Эта пади гораздо лучше ориентируется в ситуации, чем он. Погоди! – он поднял руку, убивая мои возражения на корню. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Что оборотням сам бог велел лучше разбираться в ситуации, чем человеку со стороны. Да. И все же, все же, все же… Смотри. Из-за этих двоих наш клан втягивается в серьезные разборки. И, заметь, разборки морально не обоснованные.

– И чего ты хочешь?

– Твой брат слаб. Это так. Но у него тоже есть своеобразное понятие о чести. Кроме того, я надеюсь на вашу общую кровь. Я хочу, – Валентин даже не покраснел при этих словах, – я хочу, чтобы твой брат был инициирован сегодня же. Как член нашего клана. Как мой вольп.

Я повертела в руках стакан.

– Чего ты этим хочешь добиться?

– Гарантий безопасности для себя. Если Мечислав проиграет, тебя все равно постараются присвоить. И тогда ты сможешь защитить нас. Прости, но я обязан думать о своих вольпах.

Я кивнула. Да, что бы ни сделали с Мечиславом, я слишком ценная добыча. И смогу сказать: «Не трогайте моего брата, иначе я что-нибудь с собой сделаю». А неприкосновенность моего брата означает неприкосновенность его клана вольпов. Вот только…

– А ты понимаешь, что при таком раскладе могут просто избавиться от тебя? Вольпы останутся, а тебя не будет?

Голубые глаза не дрогнули. Валентин не лгал мне. И не лгал себе.

– Я хочу жить, Юля. Но еще я отвечаю за тех, кто мне доверился. Я ввязался в эту заварушку. Пусть так. Но они ни в чем не виноваты.

Я кивнула.

– Уважаю. Валь, я рада, что я твой друг. Поедем, поговорим с моим братом.

– Ты согласна?

С плеч оборотня словно кирпич сняли. Тонну кирпичей.

– Согласна. Думаю, инициация должна произойти сегодня.

– Едем убеждать твоего брата?

– Едем. Еще до полуночи мутация должна стать необратимой.

– Это технически возможно, только если ее буду проводить я. Или кто-то еще из прима-вольпов.

– Значит, будешь. Выбора-то нет.

– Нет. Ты хочешь присутствовать?

Я не хотела.

– Я могу отказаться?

– Можешь. Но лучше бы ты не отказывалась. Ты все-таки фамилиар нашего Князя…

– Еще и ты мне об этом напоминать будешь?

– Юля, я не хочу тебя расстраивать, – голубые глаза смотрели прямо и спокойно, – но ведь это ничего не меняет? Сколько волка ни ругай, а все стадо на него не спишешь… Не только Мечислав виноват в твоем состоянии…

– Вали, если ты еще хоть слово мне скажешь на эту тему, мы сильно поругаемся.

Я не шутила. У меня уже просто нервы не выдерживали. И оборотень все понял.

– Юля, давай перенесем наш разговор на другое время?

– Давай. И я буду присутствовать на вашей церемонии, если вы уложитесь сегодня до полуночи.

– Я сильный вольп, я смогу и перекинуться, и инициировать твоего братца. А почему вдруг такие ограничения по времени?

– Потому что. Едем мы наконец, или ты собрался весь день мне нервы промотать?!

– Едем. Где твои вещи?

– Сумка в раздевалке.

– Хорошо. Топай к машине, я сейчас принесу ее.

– Да я и сама могу.

– Можешь. Но не будешь. Джентльмен я или нет?

– Джентльмерин, – огрызнулась я. – Оборотень.

– Меня ужасно оскорбили! – Валентин схватился за сердце, изображая раненого. – Требую сатисфакции!

– Чего-чего?! – нахмурилась я. – За этим к Мечиславу. Он тебе подробно объяснит, чего не стоит требовать от порядочной девушки.

– От кого? А где ты таких видела?

Оборотень демонстративно осматривался по сторонам. Я чмокнула его в щеку и вскочила с места. Часа через два я буду хромать, как больная черепаха. Еще бы, от таких нагрузок и полковая лошадь захромает. Но пока спорт наполнил меня силой и энергией. А значит, вперед!

В «Трех шестерках» было тихо и спокойно, как в лунную ночь в богадельне. Две мои проблемы тоже никуда не исчезли. Нас пропустили без каких-либо проблем. Мечислав определенно дал всем ценные указания. Ну и пусть.

Комната «для гостей» в клубе меня откровенно бесила. И лилии воняли не по-детски. Но братик и Клара устроились вполне прилично. Пади встала при нашем появлении и склонилась в поклоне. Славка последовал ее примеру, но кланяться не стал. Просто чуть-чуть наклонил голову. Своего рода вариант белогвардейского поклона. Опустить подбородок – поднять подбородок. Целое искусство делать это так, чтобы у тебя не обозначились все складки на шее. Нас же со Славкой к этому приучил дед. Он так здоровался со всеми – «милостивым наклонением головы». Я и сейчас при встрече изображала этот поклон. Славка же… Вчера мне казалось, что он избавился от этой привычки. Но когда братец нервничал, все выплывало наружу. М-да, сколько ни убегай от себя, а детские привычки рано или поздно вылезут. Я вежливо наклонила голову.

– Как ваши дела?

– Прекрасно, – отозвался Славка.

Хм-м… Я побольше ехидства вкладывала. Интересно, почему мой брат не старается выразить свое недовольство?

– У вас всё есть, и вы всем довольны?

– Да, – брат по-прежнему не отводил взгляда.

Я поудобнее уселась в кресло и кивнула собеседникам на диван напротив.

– Присаживайтесь. У нас сейчас будет серьезный разговор.

Брат и пади повиновались. И в глазах Клары я заметила странную искорку. Что-то вроде… насмешки?

Посмотрим. Я призвала то, что у меня было. А было очень мало. В определенном смысле моя сила была похожа на огромный молот. Я могла бы раздавить ту же Клару как гусеницу, но я не смогу проникнуть в ее разум и вытянуть нужные сведения. Хотя способ есть. И достался он мне в наследство именно от Даниэля.

Даниэль, любовь моя…

Даниэль всегда мог определить, как относится к нему тот или иной человек. Это было своего рода искусство, сродни рисованию. Когда Даниэль писал мой портрет, он видел меня такой, какой я могу стать. Когда он писал портрет Нади, он видел, что у нее внутри, в душе. Если я напишу портрет Клары, пусть даже карандашом, я узнаю, чего от нее ждать. Если только смогу довериться себе и дам карандашу свободно скользить по бумаге.

Насчет карандаша было сказано не ради красного словца. Я уже несколько месяцев носила в сумке большой блокнот для рисования и пачку остро заточенных карандашей. В любой момент я могла заметить что-то интересное – и остановиться прямо посреди улицы, стараясь зарисовать увиденное. Дома лежали уже восемь таких блокнотов, а за шкафом стояли не меньше двадцати картин, сделанных по карандашным эскизам.