Александр Дюма - Исповедь маркизы

Госпожа де Майи пошла мне навстречу, не говоря ни слова; эта добросердечная женщина указала на свою сестру красноречивым жестом. Маркиза покоилась на постели без признаков жизни и без сознания; она была при смерти, и неизвестно, не отлетела ли еще ее душа. Мне показалось, что у ее лица был странный цвет: оно напоминало желто-зеленый мрамор. Я вздрогнула от изумления и огорчения; графиня заметила мое движение и тихо сказала:

— Да, мою сестру убили; вы тоже так считаете, верно?

— Если это правда, сударыня, следует ответить на это сокрушительной местью.

— Отомстить за нее? Кому? Где искать виновных? Нет, сударыня, не надо мстить; надобно молить Бога простить всех нас, грешных, и осенить своей благодатью. Моя бедная сестра даже не успела причаститься.

Столь ревностная набожность меня не удивила: в душах чувствительных людей всегда найдется уголок для Бога. Он ждет там, когда все их покидают, и они редко не приходят на эту встречу. Госпожа де Майи не преминула это сделать.

Я долго смотрела на это лицо, еще недавно столь полное жизни, и ставшее теперь бесчувственной материей. Я была скорее потрясена, нежели взволнована. Мой разум и мысли принимали в этом больше участия, чем мои чувства. Я провела там несколько минут и ушла. Госпожа де Майи держалась очень достойно, насколько позволяла ее скорбь. Уверена, что у нее не промелькнуло ни одной себялюбивой мысли. Смерть сестры должна была вернуть ей короля, но она об этом даже не думала.

Я покинула Версаль и вернулась в Париж. Днем г-жа де Вентимий умерла.

Слухи об ее отравлении распространились повсюду; признаться, я в этом уверена. Она и г-жа де Шатору поплатились жизнью за опасное счастье быть любимыми королем и стремление ввести его в историю на крыльях славы, говоря языком поэтов. Последние любовницы Людовика XV делали во Франции все, что они хотели, потому что им ни с кем уже не приходилось соперничать. В первую очередь это касается г-жи де Помпадур, ибо бедная Дюбарри и не думала вмешиваться в государственные дела. Я видела ее как-то раз у герцога д’Эгийона после смерти Людовика XV; она сделала нам весьма странное и забавное признание.

— Боже мой, сударыня, — сказала мне она, — спросите у любезного герцога, не приходилось ли меня понуждать к тому, чтобы я занималась министрами и парламентами. Я хотела только веселиться, иметь красивые платья, драгоценности и перья. Политика была не по моей части, и я была на верху блаженства, когда король запирал дверь и запрещал нас беспокоить.

— Правда ли, сударыня, что вы называли короля Францией?

— Сударыня, вы умная женщина, я могу вам во всем признаться, и вы меня поймете. Да, это правда, и это очень забавляло короля… Он был страшно рад, когда я бранилась, и весь день повторял, что ему надоели знатные дамы с их реверансами и что он умер бы с горя, не будь меня рядом. Знаете ли, Людовик Пятнадцатый тоже был очень умен! Я, как и он, часто сожалела о том, что умные люди королевства не могут как следует его понять и узнать, иначе все пошло бы по-другому.

Вероятно, она была права!

Мне давно надоела та жизнь, какую я вела. Поверьте, летние месяцы в Со, вызывавшие у других зависть, казались мне тягостными, а дом на улице Бон, каждый день полный гостей, собиравшихся на обед или на ужин, был на самом деле слишком обременительным для моего кошелька.

Я разрывалась между г-ном де Формоном и председателем Эно. В первой части своих мемуаров я рассказывала, как состоялось мое знакомство с Формоном. С тех пор он начал бывать у меня часто, он стал приезжать ко мне ежедневно, и его визиты отнюдь не вызывали у меня досады. Председатель безумно меня любил, как он сам признался в конце написанного им с меня портрета, который я не стану здесь полностью приводить из скромности:

«Благодаря маркизе я был самым счастливым человеком и невыносимо страдал, ибо любил ее больше всего на свете».

Вероятно, Формой любил меня меньше, но он любил меня горячее. Поэтому я находилась в довольно затруднительном положении, тем более, что мне приходилось томиться скукой как с одним, так и с другим. Я пыталась заставить себя слушать и терпеть обоих, мысленно повторяя, что они хорошие друзья, а друзьями не разбрасываются: ими надо дорожить.

К сожалению, эти господа не хотели быть только друзьями!

Смерть г-жи де Вентимий и самопожертвование г-жи де Майи подали мне мысль о благочестии. Я начала думать, что Господь Бог стоит большего, чем его создания, и, глядя на исступление некоторых богомолок, предположила, что, возможно, нашла способ борьбы со скукой.

Итак, я отправилась к г-же де Люин и рассказала ей о своих замыслах, напустив на себя как нельзя более сокрушенный и ханжеский вид. Она горячо одобрила мой порыв и направила меня к отцу Ланфану, одному из самых просвещенных служителей Церкви, которому она покровительствовала. Этот священник был очень умный и даже светский человек. Когда я явилась к нему, мне был оказан теплый прием; отец Ланфан дал знать, что он чрезвычайно польщен моим доверием и тотчас же составил план действий, осведомившись, согласна ли я ему следовать.

— Скажу откровенно, господин аббат, — ответила я, — да, я буду следовать вашему плану, если он не доставит мне слишком много хлопот и если у меня хватит упорства это делать.

— Сударыня, надо просить Бога ниспослать вам такое упорство; он вам не откажет.

— О Боже! Отец мой, по-видимому, я лишена красноречия и не умею как следует взяться за дело! Бог никогда не даровал мне того, о чем я его просила.

— У Бога свой взгляд, сударыня.

— В таком случае пусть он обратит его в мою сторону!

Я вернулась от священника с перечнем того, чем мне следовало пожертвовать. Я показала этот длинный список г-же де Буффлер, у которой тоже не было ни малейшего желания чем-то поступаться.

— Что касается румян и председателя, — прибавила я, — слишком будет много чести, если я от них откажусь.

Председатель узнал о моих словах и был от них в отчаянии.

Он рассказывал об этом повсюду и открыто на это жаловался.

Я слышала со всех сторон о его жалобах и отвечала, что мне очень досадно, но я не могу придавать председателю больше значения, чем он того заслуживает.

Итак, я попыталась стать богомолкой.

Увы! Господи, прости меня за это! Такое занятие показалось мне еще более скучным, чем прочие, и я сочла себя непригодной к жизни в молитвах и самосозерцании. Вечерни, особенно мучили меня вечерни! Я от них просто тупела. Я спросила у аббата Ланфана, действительно ли крайне необходимо их посещать и так ли уж приятно, по его мнению, Предвечному слушать, как для вящей славы его по три часа подряд коверкают латынь.