М. Джалак - Левентик

– Ну… Я…

Да что такое? Я не раз делал доклады и выступал публично, к взглядам привык, поэтому не дал себе смутиться. Речь пошла складно. В конце я кивнул, сказал «всем спасибо за внимание» и сел на свой стул.

Моим собственным руководителем был Реллан, который сейчас и встал за кафедру. Я часто посещал его практикумы и дар у нас был схожим – кому же ещё брать на себя мой проект?

До этого дня мы не обсуждали рецензию на мой диплом, но я, кажется, угадал, выбрав из уже составленных заклинаний самые, по собственному мнению, лучшие, переписал начисто и покрасивей и переплёл заново. Сошлись во взглядах.

– …это действенно, даже господин Алиеру-рохо со мной согласен…

Ноквуфин, сидевший молча, медленно кивнул, как во сне, но ничего не сказал. Главное, чтобы на меня не смотрел. Его сканирующий взгляд никогда мне не нравился.

– Вонючий подлиза, – буркнул Кенафин себе под нос.

Я проигнорировал этого болвана. Скоро он исчезнет из нашей с Караком жизни.

Ещё десяток страдальцев, то есть студентов, и главное событие года достигло кульминации. Реллан, Халья и Ноквуфин собрали ведомости и не сговариваясь ушли в дальний кабинет на закрытое совещание. Зал тут же наполнился шумом – ребята принялись обсуждать защиту, явно наслаждаясь тем, что теперь говорить можно.

Прошли томительные десять минут, и наконец члены комиссии вновь появились в зале. Мы затаили дыхание.

– Мы, высокая комиссия, – объявила Халья, – признаём вас всех в полном составе пригодными к службе на благо общества согласно традициям и действующему указу вану свободного и объединённого Самавати.

Вздох облегчения вырвался у дюжины человек. Нас опять начали вызывать – теперь для вручения документов.

– Сообщаю от имени всех, что ваш диплом успешно засчитан, – сказал Реллан, церемонно, по обычаю кахини, кивнув и держась официально, как сейчас и подобает. – Вот ваше направление и символ братства.

Кажется, эмоции никак или почти никак не отразились у меня на лице – с большими усилиями и к моему счастью.

Я машинально взял протянутые запечатанный конверт и чёрный бархатный мешочек, благодарно поклонился. Вышел в коридор и плюхнулся на скамейку в стенной нише. Дрожащими пальцами надорвал конверт – у меня не хватало терпения идти к себе на квартиру и рассматривать всё там. Подписанный диплом. Даже не верится…

Достав сопроводительную записку, я пробежал глазами аккуратные строчки. В бумаге говорилось, что сегодня, первого числа луны трав мне необходимо отправиться в город, где найти человека по имени Эльглот-кхуно Ниттар. Вьяпар, садовник. У него надлежит трудиться следующие три года, нужен помощник в саду…

Что? Целых три года?! Какая там «служба на благо общества»?

Радость и облегчение испарились в один миг. Что я должен делать в хозяйстве у члена касты торгашей? Поверить не могу, что мои родители непредвзяты… настолько.

Оказалось, Карак уже ждал на квартире и, похоже, с нетерпением.

– Ну как? – поинтересовался я из чистой вежливости, ещё не отвлёкшись от мыслей о скорбном будущем.

– Замечательно! – довольно воскликнул друг. – Только…

– Только тебе сообщили то же, что и мне? Тяжёлая работа.

– Прорвёмся, – попытался успокоить меня он. – Нужно же с чего-то начинать.

– Не тебе спину гнуть.

– Как знать.

Не ответив, я ещё раз осмотрел наше обиталище – не забыл ли чего. Создавалось необычное и не очень приятное ощущение, будто стены глядели на меня и прощались.

Часть своих рисунков я оставил висеть – может, повезёт сюда вернуться, а если нет и в мою квартиру заселится незнакомый маленький мальчик, пусть получит подарок от своего знаменитого предшественника.

Может быть, знаменитого. С голоду бы не умереть.

Так, у меня же ещё мешочек. Стоя лицом к свету, я раскрыл его и достал массивный серебряный перстень с сапфиром. Не отрывая взгляда от знака дома, сел на стул. И в это тоже всё ещё поверить не могу.

Надев драгоценность на безымянный палец правой руки – я рядовой член дома, – присмотрелся. Крупный сапфир окружали четыре направленных остриями наружу миниатюрных серебряных клинка, бывших частью орнамента. Всегда тонкая работа и качественные материалы.

Мы с Караком одновременно посмотрели друг на друга, рассмеялись и обменялись поздравлениями с теперь официальным совершеннолетием. Тут дверной колокольчик звякнул, и мы вздрогнули, оборачиваясь. Кто там ещё?

– Открыто, – сказал Карак.

Смазанные петли провернулись бесшумно, и мы увидели Халью. Я поспешно поднялся навстречу.

– Я зашла специально, от нас с отцом, – сказала она, плотно закрыв дверь, чтобы никто не услышал, но не двигаясь дальше прихожей. – Удачи тебе, сын. Ты всегда сможешь вернуться к нам. Ты знаешь, как мы к тебе относимся.

– Мам… – обречённо начал я. – Это что, правда? О распределении к вьяпар в сад?

– Правда. Работай усердно – сам не заметишь, как время пройдёт, – «успокоила» меня Халья. Я даже слов не нашёл, так и остался стоять с приоткрытым ртом.

– Он давний знакомый общины и постоянный клиент, – сказала мама, – и он прислал запрос на молодого карамати, для помощи – предпочтение отдаётся людям с твоим вариантом силы.

Альтруист, наверно. Согласен содержать бесполезных людей и платить им.

Постойте. Я прав, значит? Я должен буду, получается, вкалывать, как простой батрак? Какой-нибудь каази? Отлично. Просто замечательно. Нет, я понимаю, что это необходимо, что нашу молодёжь после выпуска отправляют послужить немного у каст, стоящих ниже – чтобы не задирали нос, как Кена. Но работа слуг…

Вот тебе и «свободные люди» – всё только начинается.

Эта пара усыновила меня, когда я только здесь появился в бессознательном возрасте. Не в шестилетнем, как большинство – потому что до этих шести лет жить было не с кем. Я почти всю жизнь провёл в Башне.

На пожелание удачи я не ответил. Да, я не любил своё имя, но поскольку нос не дорос придумывать всякие пафосные прозвища типа «Грозного Поэта» или «Острого Языка», требовал называть себя по фамилии. Обычно молодые карамати, пока учились здесь, носили и фамилию дома, и свою родовую, а для тех, чьи родители не были известны, полагалось именование «Нджалу», то есть «найденный». Если таких учеников в классе было больше одного – добавлялось «старший», «младший» или «первый», «второй», «третий»…

Так часто звали и меня, кроме того, было и прозвище «Тала». Только родители звали «сыном».

Следует заметить, что у тех же Реллана с Хальей с наибольшей вероятностью рождались бы самые обыкновенные дети – темноволосые и бледнокожие, поэтому таким парам своих детей иметь не то что настоятельно не рекомендовалось в связи с возможными проблемами, а запрещалось. Но не запрещалось усыновлять сирот вроде меня.