Чарльз Уилан - Голые деньги

В 1764 году вероломные британцы временно аннулировали актуальность дебатов по поводу бумажных денег, приняв Закон о денежном обращении, запрещавший все бумажные деньги, эмитированные колониями. Раньше они устанавливали лимиты на колониальные деньги, но никогда еще их ограничительные меры не касались сразу всех колоний [240]. Несмотря на предыдущие проблемы с инфляцией, запрет на бумажные деньги породил новые экономические издержки. В связи с ростом населения и расширением торговли колонии нуждались в увеличении объемов денежной массы, британцы же целенаправленно их сокращали [241]. Закон о денежном обращении укрепил растущее в обществе ощущение, что экономические интересы колоний всегда будут подчиняться интересам британцев [242]. Все мы знаем, чем это закончилось.

Начало Войны за независимость США позволило американцам беспрепятственно запустить печатные станки. Отдельные колонии эмитировали новые деньги для оплаты военных расходов, явно наслаждаясь возможностью придумывать злободневные варианты дизайна купюр. Ранним бумажным деньгам Америки посвящены целые книги. Штат Мэриленд, например, выпустил ряд банкнот с изображением «Георга III, попирающего Великую хартию вольностей [так в оригинале]» [243]. Наряду с деньгами разных штатов деноминированные в долларах бумажные деньги начал печатать и недавно сформированный Континентальный конгресс. (В колониях всегда ходили испанские доллары, что сделало доллар логической единицей учета, призванной заменить ненавистный фунт стерлингов [244].) Эти континентальные деньги позволили Континентальному конгрессу финансировать на ранних этапах революцию в отсутствие национальной налоговой системы [245]. (В том факте, что республика, активно использовавшая бумажные деньги, начиналась с бюджетных расходов, не покрываемых доходами, кроется немалая ирония, о которой наверняка забывают участники современного движения чаепития, уже упоминавшегося нами ранее.) Джордж Вашингтон, возможно, прославился своими деревянными зубами, но его бумажные деньги сыграли в американской истории неизмеримо более важную роль.

Стоимость континентальных денег быстро снижалась по вполне логичной причине: их количество увеличивалось по сравнению с доступными товарами и услугами [246]. Англичане, отлично разбиравшиеся в экономике финансов военного времени, пытались победить революционеров тем же оружием, которым много позже нацисты хотели победить самих британцев — стратегическим фальшивомонетничеством. В январе 1776 года британцы, контролировавшие Нью-Йорк, позволили своим судам встать на якорь в гавани города. На одном из этих кораблей под названием Phoenix было сорок четыре пушки на палубе и еще более мощное оружие в трюмах — печатный станок [247]. К кампании активно привлекали англичан: они распространяли фальшивые континентальные деньги во всех колониях. По плану, сильная инфляция должна была разрушить механизм военного финансирования революционеров. Для облегчения хождения поддельных банкнот британцы даже размещали рекламу в нью-йоркских газетах, предлагая путешественникам, направлявшимся в колонии, неограниченное количество фальшивок — им требовалось только заплатить за бумагу, на которой подделки были напечатаны [248] , [249]. Все это безумное печатание денег — и англичанами и колонистами — привело к вполне предсказуемым последствиям. В какой-то момент Джордж Вашингтон жаловался одному из отцов — основателей США Джону Джею: «На вагон денег уже не купить и вагона провизии» [250].

Континентальной армии удавалось выклянчивать, занимать и красть средства достаточно долго, чтобы в конце концов одолеть англичан [251]. Я говорю это в буквальном смысле: они выпрашивали деньги у иностранных государств, заимствовали на внутреннем рынке и злодейски отнимали частную собственность. Когда в 1787 году делегаты собрались в Филадельфии для разработки проекта конституции, денежный хаос колониального периода все еще оставался приоритетной проблемой. Конституция США, в частности, запрещает штатам чеканить монеты или эмитировать векселя. Согласно статье 1, право «чеканить монету, регулировать ее ценность и ценность иностранной монеты, устанавливать единицы мер и весов» имеет только американский Конгресс [252]. То, как именно он должен осуществлять это право, служит темой горячих дебатов вот уже целых 250 лет — и, скорее всего, они продолжатся и в будущем.

Конгресс вскоре воспользовался предоставленным ему правом, приняв в 1792 году Закон о чеканке монет [253]. Им санкционировалось строительство первого федерального здания, Монетного двора США, в Филадельфии [254]. Александр Гамильтон, первый секретарь Казначейства, постановил, что монеты будут чеканиться из золота и серебра и опять же деноминироваться в долларах. Это значит, что любой человек мог принести золотые или серебряные слитки на монетный двор и взамен бесплатно получить монеты. Количество золота и серебра в долларе было зафиксировано [255]: десятидолларовая золотая монета содержала 17,5 грамма золота, а серебряный доллар — 27 граммов серебра. Понятно, что этот «биметаллический» стандарт фиксировал также стоимость золота и серебра относительно друг друга (15 к 1). В таком биметаллическом режиме финансовая система США работала б о льшую часть XIX века [256].

Между тем тогдашний министр финансов США Гамильтон считал, что молодой стране недостает адекватной финансовой инфраструктуры. Денежной массы не хватало для удовлетворения потребностей растущей экономики [257]. Да и правительству нужно было где-то заимствовать средства. Гамильтон предложил создать национальный банк, который будет находиться преимущественно в частной собственности (государство будет владеть пятой частью акций), но право на ведение дел ему будет предоставлять федеральное правительство (то есть выдавать лицензию). Банк будет способствовать удовлетворению основных повседневных финансовых потребностей: предоставлять займы правительству (и принимать у него вклады), выдавать кредиты торговцам и фермерам, эмитировать банкноты для увеличения предложения денег [258]. На аналогичной модели в 1694 году был основан Банк Англии.

Идея Гамильтона встретила серьезное сопротивление со стороны Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона, увидевших в создании национального банка попытку неконституционного расширения правомочий федеральной власти. Со временем конституционные проблемы разрешились, однако оппозиция до сих пор выступает против системы центрального банка как способа нездорового накопления централизованной власти. Рон Пол, конечно, не Томас Джефферсон, но сторонников у него тоже немало. В книге «Покончить с ФРС» он пишет: «Ни один институт в обществе не должен обладать такой огромной властью» [259]. Джефферсон и его коллеги-антифедералисты тоже считали, что банк будет обслуживать богатых купцов за счет простого народа, в первую очередь фермеров. Эта всеобъемлющая тема — столкновение интересов банкиров и рядовых американцев — также очень давно стала неотъемлемой частью политического диалога. В переводе на современный язык это тема «Уолл-стрит против Мэйн-стрит», весьма активно дебатируемая после финансового кризиса 2008 года. К сожалению, современные политики порой даже ведут себя столь же некрасиво, как их давние коллеги. Например, однажды Джефферсон назвал Гамильтона «иностранным ублюдком» [260]. В защиту Джефферсона стоит сказать, что с формальной точки зрения он был прав. Гамильтон действительно родился в Вест-Индии, и его мать была не замужем. И все-таки звучит как-то уж очень бестактно.