Чарльз Уилан - Голые деньги

Можно сказать, Гамильтон выиграл битву, но проиграл войну, по крайней мере для XIX века. В 1791 году Первый банк Соединенных Штатов Америки получил лицензию на двадцать лет. За время ее действия пять миллионов долларов бумажных денег банка разрослись до такой степени, что на его активы приходилось примерно 20 % всей денежной массы страны [261] , [262]. К 1808 году, когда акционеры банка попросили возобновить его лицензию, политический ландшафт в стране существенно изменился. После нескольких лет активных политических махинаций противники банка в конечном счете победили. Исход голосования в Сенате переломил вице-президент Джордж Клинтон, отдав свой голос против продления лицензии. В 1811 году Первый банк США закрыл свои двери [263].

Но этим дело не закончилось, и второй сценарий очень сильно напоминал первый. Четыре года спустя американская нация снова отчаянно нуждалась в кредите, отчасти из-за огромных затрат на войну 1812 года. Тогдашний секретарь Казначейства Александр Даллас утверждал, что «национальный банк — один из лучших и, пожалуй, единственный адекватный ресурс, способный избавить страну и правительство от нынешних затруднений». Президента Джеймса Мэдисона (противника Первого банка) в конечном счете убедили в том, что национальный банк необходим для успеха Америки, и в 1816 году он подписал лицензию на двадцать лет Второму банку США [264]. Как и в первом сценарии, к тому времени, когда встал вопрос о продлении лицензии Второго банка, политические ветры опять дули в другую сторону. На этот раз роль непримиримого архиврага банка сыграл Эндрю Джексон. Президент-популист, основавший современную Демократическую партию, ругал и поносил все, что воплощал в себе национальный банк: финансовую элиту, кредиты, централизованную власть и все, что хотя бы отдаленно напоминало бумажные деньги. Так что тот факт, что портрет Джексона красуется на ничем не обеспеченной двадцатидолларовой банкноте, можно считать одним их любопытнейших парадоксов американской истории.

Попытки Джексона уничтожить Второй банк, в том числе его борьба с «тщеславным и высокомерным» президентом банка Николасом Биддлом, — пример одной из самых эпических политических баталий в американской истории. Биддл намеренно ограничил банковское кредитование в надежде, что последующее за этим падение экономики накажет Джексона и продемонстрирует ему экономическую значимость банка. Биддл заявил: «Этот достойный президент считает, что если он скальпировал индейцев и сажал в тюрьмы судей, то может делать с банком что угодно. Он ошибается» [265]. Джексон же, и сам политик не из трусливых, писал будущему президенту США Мартину ван Бюрену: «Господин ван Бюрен, банк пытается убить меня, но я убью его». И в конце концов Джексон победил — лицензию Второму банку не продлили. США оставались без какого-либо подобия центрального банка вплоть до начала XX века [266].

В результате победы Джексона ответственность за лицензирование банков легла на штаты — чем они и занялись весьма активно. Банки штатов эмитировали частные бумажные деньги, обеспечиваемые золотом и серебром, что довольно сильно напоминало сертификаты гипотетического банка риса, о которых мы говорили ранее. Но, как и в случае с банком риса, далеко не всегда все заканчивалось благополучно. Качество банков и, следовательно, эмитированных ими банкнот было чрезвычайно разношерстным. Пока экономическая ситуация благоприятствовала, банкиры и заемщики безудержно плясали под развеселую музыку. В 1830 году в стране работало 329 банков, которые напечатали 61 миллион долларов. Всего семь лет спустя, вскоре после закрытия Второго банка, насчитывалось уже 788 банков со 149 миллионами долларов в обращении [267]. (Поскольку я написал книгу о статистике [268], проведу для вас кое-какие расчеты. Менее чем за десятилетие количество как банков, так и долларов в обращении выросло примерно на 140 %.) Центрального банка, который мог бы вовремя унести с вышедшей из-под контроля кредитной вечеринки чашу с пуншем, в стране не было. В конечном счете кредитный запой Америки серьезно обеспокоил британцев, которые все же включили свет и разогнали не на шутку разошедшихся гостей. Английские кредиторы резко сократили поток кредитования через Атлантику. Эта мера, усугубленная другими факторами, породила финансовую панику 1837 года [269]. Народ бросился менять банкноты на золото, опасаясь, что те полностью потеряют стоимость, что послужило предвестником массовых банкротств банков и экономической депрессии, которая продлилась по меньшей мере четыре года [270]. Экономические данные того периода неточные, а вот медицинские архивы рисуют поистине удручающую картину того, насколько скверно обстояли тогда дела. Достаточно сказать, что рост детей, рожденных в Америке в начале 1840-х годов, в среднем был почти на пять сантиметров меньше, чем детей, родившихся в предыдущее десятилетие [271].

Экономический бум, затем крах — и опять все сначала. Можете назвать меня ленивым историком, но эти слова в значительной степени характеризуют всю вторую половину ХIХ века. В 1848 году на лесопилке Саттера в Калифорнии было обнаружено золото, что привело к десятилетию стремительного роста денежной массы и экономики. Это был, по словам историка экономики Глина Дэвиса, «один из ярчайших в истории примеров стимулирующей мощи высококачественных денег» [272]. Но увы, и эта вечеринка не задалась. Очередная банковская паника, произошедшая осенью 1857 года, привела к банкротству более пяти тысяч компаний в течение следующего года [273]. К этому моменту появилась одна хорошая новость и одна плохая. Хорошая гласила, что кризис, несмотря на всю его серьезность, оказался недолгим. Economist писал: «Никогда еще не было более серьезного кризиса, как никогда не было и кризиса, после которого экономика восстановилась так быстро» [274]. Плохая новость заключалась в том, что все это происходило в преддверии Гражданской войны.

Мы знаем, кто заварил эту кашу: Юг. Под «кашей» я имею в виду неизбежное включение печатного станка и инфляцию. Экономика Конфедерации была слаба, и власти, чтобы оплачивать огромные военные расходы, практически сразу прибегли к эмиссии денег. В период между 1861 и 1865 годами уровень цен на Юге вырос почти в тридцать раз [275]. Соединенным Штатам Америки какое-то время удавалось не включать печатный станок за счет повышения налогов и заимствования, но в конце концов эта тактика себя исчерпала. В 1862 году министр финансов Салмон Чейз предложил выпустить казначейские облигации, которые объявлялись бы законным платежным средством, но не подлежали погашению золотом или серебром. Сенатор Массачусетса Чарльз Самнер кратко выразил скептицизм Конгресса по отношению к этой схеме следующими словами: «Конечно, мы все должны решительно выступить против печати бумажных денег». Но даже Самнер признал остроту ситуации, сказав Сенату: «Но ведь солдатам на полях сражений надо платить, и их надо кормить… Так что неохотно, с тяжелым сердцем, я даю свое согласие» [276].