Анн-Лор Бонду - Грандиозная заря

– И она вас увезла далеко от Сен-Совера? – спросила Нин.

– Не слишком далеко. Но нам показалось, что нас сослали на другую планету.

Перед глазами Титании возникла изморось на оконном стекле, которую она наблюдала в тот далёкий день. Примерно в середине февраля.

– Всю ночь шёл снег, – начала она. – И, когда я услышала шум во дворе, снег всё ещё сыпал. Я нащупала очки, подошла к окну и увидела мать, которая ходит вниз и вверх по ступенькам крыльца.

Роз-Эме носила из дома коробки, чемоданы, полиэтиленовые пакеты разных цветов и размеров и загружала их, будто в печь, в багажник «панара». Вокруг неё всё было белым.

Сидя на соломенном коврике под козырьком крыльца, Пилюля следил взглядом за её перемещениями. Он был уже слишком стар, чтобы резвиться в пушистом снегу. Близнецы пока не вернулись из школы, а я в тот день занятия пропустила: у меня была температура 39,5 и горло драло так сильно, что слёзы наворачивались на глаза. Каждый мой выдох оставлял запотевшие кружки на оконном стекле; постепенно кружок уменьшался и на его месте появлялся новый – в забытье лихорадки я находила эти метаморфозы совершенно удивительными. Я смотрела на мать, на картонные коробки, на синий «панар», на парк, укрытый снегом, и всё это становилось то матовым, то прозрачным, то снова матовым, то опять прозрачным. Накрытые шапками взбитых сливок чёрные ветки аллеи напоминали стаканы с шоколадом по-льежски. Мне было пятнадцать лет, и я слишком сильно разболелась, чтобы беспокоиться о том, что происходит: я провела в этом доме пять лет, но сейчас наблюдала за очередным переворотом своей жизни как бы со стороны.

Дрожа от холода, я вернулась в постель.

Через мгновение в комнату без стука вошла Роз-Эме. Щёки её раскраснелись от холода, волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки-ушанки, покрылись кристаллами снега, и казалось, на лбу у неё сверкает диадема.

– Мы уезжаем, – сообщила мать. – Я помогу тебе собрать вещи.

Я рассеянно улыбнулась. Голова была просто неподъёмная!

– Забрать всё сразу мы не сможем, – продолжала Роз-Эме. – Придётся часть вещей оставить, Вадим нам их потом вышлет.

– Хорошо, – сказала я, натягивая одеяло до самого носа. – Разбуди меня, когда всё будет готово.

Я повернулась к стене, закрыла глаза и провалилась в блаженный сон, уронив наконец на подушку чугунное ядро, служившее мне черепом.

Мать подошла к постели, и я почувствовала у себя на лбу её холодную руку. А потом услышала голос, эхом прокатившийся по комнате:

– Ладно, малышка. Поспи. Поспи.

Та же холодная рука вытащила меня из небытия несколько часов спустя. Я услышала, как на первом этаже кто-то всхлипывает.

– Одевайся потеплее, – посоветовала Роз-Эме.

– Куда мы едем? – проговорила я, с трудом управляясь с тягучими словами.

– Домой. Тебе понравится, вот увидишь.

Она помогла мне натянуть штаны и пару американских кроссовок, которые я вытребовала себе к началу восьмого класса.

– Кто это плачет? – прислушалась я.

– Не обращай внимания, – сказала Роз-Эме.

– Как будто бы Лулу, нет?

– Да, может быть… Пойдём скорее.

На ватных ногах я двинулась за матерью вниз по лестнице, пересекла парадную гостиную и вышла в прихожую. Там я увидела Лулу: она прижимала к глазам платок, а к груди – Окто и Ориона, уже одетых.

– Нам пора, – сказала мать. – Дети, надевайте шапки и поцелуйте Лулу.

Близнецы молча повиновались. Я целовать Лулу не стала, чтобы не заразить. Когда Роз-Эме открыла дверь, в прихожую ворвался ледяной воздух, мы один за другим спустились с крыльца и двинулись к машине, в которой уже, фырча, разогревался мотор.

– Можно я впереди? – спросил Окто.

– Я тоже хочу! – закричал Орион.

– Нет, – строго оборвала их Роз-Эме. – Впереди поедет ваша сестра.

Вадим не спустился с нами попрощаться. Последнее, что запомнилось мне из печальных и горячечных минут отъезда, – это сгорбленный силуэт Лулу, который, как в театре теней, вырисовывался на фоне входной двери, с тенью Пилюли у ног, и снежные хлопья, кружившие в воздухе и отчего-то создававшие ощущение лета, когда в воздухе полно мошкары.

Я уснула, едва мы выехали за ворота.

Я не видела ни заснеженных дорог, ни ёлок, присыпанных белой лёгкой пудрой, ни напряжённого лица Роз-Эме, когда она вела машину с возвышенности вниз в долину по петляющей и обледеневшей дороге.

Я проснулась с затёкшей шеей сто километров спустя, когда мы остановились у высокого здания где-то в пригороде.

Роз-Эме высадила нас из машины, вручила каждому по чемодану, отвела на четвёртый этаж и открыла дверь в конце тёмного коридора.

– Это мы где? – поинтересовался Орион.

– Это мы дома, – ответила Роз-Эме.

– Дома у кого?

– Дома у себя, – улыбнулась мать. – Здесь будем жить только мы вчетвером.

– Да? – удивлённо проговорил мой брат, оглядывая почти пустые комнаты и пол, покрытый потёртым ковролином. – А куда же я поставлю велосипед?

– Я это предусмотрела, котёнок. Для велосипедов в подвале есть специальное место.

Я догадалась, что Орион не слишком рад этой новости – ведь он привык спать, уложив голову на велосипедное колесо.

– А магазин пластинок тут есть? – спросил Окто.

– И это тоже предусмотрела, – гордо ответила Роз-Эме. – Магазин называется «Диско Фазз», он в центре города, я тебя отвезу.

Что же до меня, то мне хотелось только одного: лечь и продолжать спать.

– Вот твоя комната, доченька, – сказала Роз-Эме и открыла дверь, за которой обнаружилось помещение размером не больше шкафа.

У стены стояла кровать, а ничего другого мне и не надо было. Я пошатываясь шагнула к ней, бросила на пол чемодан и свернулась калачиком на матрасе, даже раздеваться не стала.

На следующий день (а может, два дня спустя) я вынырнула из удушающего жара, как выныривает на поверхность воды человек, уцелевший после кораблекрушения. Я была жива (обнадёживающая новость!), но понятия не имела, где нахожусь и как сюда попала. Горло по-прежнему адски болело и вдобавок пересохло, как пустыня Сахара.

Я поднялась с незнакомой постели, с удивлением обнаружив вокруг кое-что из своих собственных вещей: драгоценные очки, джинсовую куртку со значком The Clash на лацкане, сумку защитного цвета с моими школьными учебниками, кассеты Иглена и Рено [23] Французский поп-певец Жак Иглен и поэт-бард Рено Сешан. , а ещё – шесть или семь тетрадей, в которые я записывала свои истории без начала и конца.

Пока я спала, кто-то стянул с меня кроссовки. Поэтому я пошла прямо в носках: выбралась из комнаты, пролезла через другую комнату, заставленную коробками, и нашла кухню, а в ней – раковину, и там наконец-то меня ждало спасение: кран с водой.