Анн-Лор Бонду - Грандиозная заря

Ну а Роз-Эме в то время вовсе даже не летала. Она изнывала от тоски в офисе консервного завода, заполняя таблицы, формуляры и бланки заказов. На смену словам пришли цифры. Она никогда не жаловалась, но я слышала, как она вздыхает каждое утро перед выходом из дома, и спрашивала себя, куда же делись её выдумки, её смелость и тот особый свет, который исходил от неё прежде. Как пел в тот год Жан-Жак Гольдман, теперь наша мать «жила как марионетка».

Впрочем, вечером 9 июля всё изменилось.

В самый разгар моей смены в «Жемчужине» Роз-Эме вдруг заявилась в ресторан.

У месье Чо, как всегда по пятницам, было полно посетителей. Я как раз принимала заказ у одной многодетной семьи и вдруг краем глаза увидела, как мама пробирается ко мне среди шумных столиков.

– А утка с пятью специями не слишком острая? – интересовалась мать семейства. – Потому что я не выношу чересчур острое. У меня от этого печёт вот тут. Понимаете?

– Эм-м… нет, нет-нет, всё нормально, она…

Чем ближе подходила моя мать, тем труднее становилось сосредоточиться.

Лицо у неё было такое бледное и застывшее, что казалось, будто по залу движется кукла из музея восковых фигур.

– Если она всё-таки острая, может, лучше взять осьминога с лимонной мятой? – продолжала дама. – Скажите, он, наверное, острый?

– Он? – глупо переспросила я.

Роз-Эме набросилась на меня, как хищная птица, и властно схватила за руку.

– Пошли, мы уходим.

– Но мам! Я работаю, ты не видишь?

– Нет. Ты больше не работаешь.

Я упиралась как могла, а она тащила меня под оторопевшими взглядами клиентов. Я выронила блокнот для записи заказов прямо на стол с едой.

– Но послушайте, мадам! – воскликнула мать семейства. – Вы же видите, что я ещё не определилась с выбором блюд!

– Мне плевать на ваши блюда! – закричала Роз-Эме. – Я увожу отсюда свою дочь!

– Но! Ох! Ох! – стала задыхаться дама – можно было подумать, ей в горло засунули острый перец целиком.

Услышав эти охи, к нам бросился сам месье Чо. Он хотел было возмутиться, но взгляд моей матери пригвоздил его к месту.

– Она увольняется, – объявила Роз-Эме, рывками развязывая мой розовый передник.

Когда он упал на пол, в зале повисла тяжёлая тишина. Под неодобрительными взглядами посетителей мы прошли, взявшись за руки, через всю «Жемчужину Меконга», и, когда были уже у двери, Роз-Эме сказала очень громко: «Людям, похожим на осьминогов, следует запретить употреблять в пищу своих собратьев!»

Оказавшись на улице, мы посмотрели друг на друга.

Я была раздосадована выходкой Роз-Эме, но в то же время едва сдерживала смех.

– Можешь объяснить, что происходит? – спросила я.

– Объясню. Пошли, надо заехать за Окто.

В «панаре», который она припарковала, заехав двумя колёсами на тротуар, обнаружился Орион в велосипедном костюме, позади него пристроился велосипед, а на коленях брат держал большую мягкую сумку. Вид у него был немного потерянный – правда, он всегда так выглядел.

– Ты суперкрасивая, – сообщил он, глядя, как я приподнимаю юбку официантки, чтобы сесть.

– Ты тоже, Орион. Тоже суперкрасивый.

– Знаешь, я нашёл идеальное положение седла.

– О, молодец.

– А ты знала, что Эдди Меркс [53] Бельгийский велогонщик 1945 года рождения. тоже его искал?

– Что искал?

– Идеальное положение седла.

– Нет, не знала.

Роз-Эме завела двигатель и поехала по пустынным улочкам Моншателя в направлении музыкального магазина.

– Ты можешь сказать, что происходит? – снова попросила я.

Она резко затормозила перед опущенной решёткой «Диско Фазза», поставила машину на ручной тормоз и три раза посигналила.

– Окто знает, что ты за ним приехала?

– Я позвонила перед выходом. Барнабе обещал выгнать его пинками.

Мы сидели и молча ждали, опустив стёкла «панара» и слушая ворчание мотора. Вечер только начинался, город дышал ровно и спокойно, чего нельзя было сказать о нашей матери, которая беспрестанно стучала по рулевому колесу. Я посматривала на неё краем глаза. Она крепко сжала челюсти, нахмурила лоб и нервничала так сильно, что казалось, всё её тело вибрирует. Однако я заметила и кое-что ещё: в её глазах снова появился свет. Знаменитый свет моей матери.

– Чего ты улыбаешься? – спросила она меня.

Я притворилась, что это из-за клиентки, похожей на осьминога. Я изобразила, как та охала: «Но, ох, ох», – и Роз-Эме немного отпустило. Наконец она набрала в лёгкие побольше воздуха и произнесла:

– Я тоже уволилась.

Не знаю почему, но это меня не слишком удивило. Я кивнула и сказала:

– Ну что ж. Значит, да здравствует революция!

В этот момент металлическая решётка магазина задрожала и со скрипом приподнялась. Под ней показались головы Барнабе и Окто, и оба выбрались наружу. Брат был страшно зол, Барнабе над ним посмеивался.

– Я надеюсь, ты меня отвлекла по важному поводу! – проворчал Окто, открывая дверцу. – Я как раз такую гениальную вещь придумал!

– Я сохраню этот кусочек в компьютере, – утешил Барнабе. – Придёшь завтра и доделаешь!

Роз-Эме высунулась в открытое окно и улыбнулась Барнабе.

– Прости, завтра, боюсь, не получится. Мы уезжаем на несколько дней.

– Что? – завопил наш брат. – Слушай, ну нет! А как же магазин?

– Да не волнуйся, я управлюсь, – успокоил Барнабе.

Продавец расстегнул косуху, под которой обнаружилась чёрная футболка с изображением обложки «Highway to Hell» [54] «Шоссе в ад» ( англ .). Название альбома группы AC/DC 1979 года. , и нагнулся ко мне.

– Консолата, ты сегодня суперкрасивая.

Орион несколько минут назад сказал то же самое, но это было совсем другое дело. Я почувствовала, как краснею под очками, и потянула подол юбки, пытаясь прикрыть ляжки, но, пока я собиралась с духом, чтобы подобрать достойный ответ, Барнабе нырнул обратно под металлическую штору и скрылся в своём логове.

– Куда мы едем? – рявкнул Окто у меня за спиной.

– В дом в лесу, – ответила Роз-Эме.

– Но ведь ещё не каникулы? – удивился Орион.

– Нет, котёнок. Лучше, чем каникулы. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она тронулась с места, и мы покинули Моншатель, его покатые улицы, реку и мосты. Когда мы выехали на шоссе, у меня возникло странное ощущение, будто бы мы оставляем позади часть нашей жизни. «Highway to Hell», – подумала я.

Окто всю дорогу ворчал. И, как обычно, когда что-то шло не так, как ему хотелось, плохо дышал и то и дело впрыскивал дозы «Вентолина» себе в бронхи.

Орион крутил вхолостую колесо велосипеда.

Роз-Эме молчала, а я думала о Барнабе. Я всегда видела в нём только товарища брата и не могла предположить, что могу быть для него чем-то иным, нежели сестрой Окто. Почему же он дотянул до нашего скоропостижного отъезда, чтобы проявить ко мне интерес?