Анн-Лор Бонду - Грандиозная заря

– Ладно, – сказала она. – Давай.

В начале лета 1986 года мне было двадцать лет, почти двадцать один, и мир продолжал вращаться как мог. Продолжалась война в Ливане, в Афганистане, война между Ираном и Ираком. Певец Даниэль Балавуан разбился на вертолёте, Колюш [48] Французский комик (1944–1986). – на мотоцикле, и, пока взрыв реактора номер четыре атомной электростанции в Чернобыле заражал СССР и Европу, Франция продолжала читать новости по «Минителю» [49] Minitel – французская информационная система, которая с начала 1970-х годов и до появления интернета была самым популярным во Франции средством телекоммуникации. , смотреть пять каналов телевизора и, к огромной радости Окто, ездить на автобусе с плеером в ушах.

В марте я впервые в жизни приняла участие в голосовании на выборах законодательной власти. Роз-Эме надо мной посмеивалась, вспоминая наши бурные дискуссии в 1981-м.

– Ну что, Консо? Будешь голосовать против страшного Капитала, или твой новый возлюбленный не революционер?

– Пф, – раздражённо фыркала я, потому что у меня вообще не было никакого возлюбленного.

Я проголосовала (хотя и не была уверена в своей правоте) за социалистическую партию, в то время как десять процентов избирателей заняли сторону Национального фронта.

На стене нашего дома кто-то намалевал: «Франция – французам». Кто-то другой замазал этот лозунг и написал поверх: «Национальный фронт = нацисты». А кто-то третий ограничился тем, что приписал рядом: «New wave [50] Новая волна – музыкальное направление конца 1970-х – начала 1980-х, характеризующееся использованием новых музыкальных технологий – например синтезаторов – и поиском разнообразных новых звучаний. Самые известные представители направления new wave – The Police, Depeche Mode, The Cure, Blondie, The Clash. навсегда!» (думаю, это был Окто).

Фло уехала учиться в Париж и оттуда написала о грандиозном концерте против расизма на площади Согласия. В конверт она вложила жёлтый флуоресцентный значок в форме руки, на которой было написано «Не трогай моего приятеля» [51] «Touche pas à mon pote» – слоган французской ассоциации SOS Racisme, созданной в 1984 году для борьбы против расизма, антисемитизма и всех других форм дискриминации. . Я прикрепила руку на пробковую доску рядом с фотографиями подруг, их открытками и значками Black Sabbath и AC/DC – подарками Окто.

На фотографиях Жеральдин и Стефани обнимались на фоне Берлинской стены, Виржини позировала в жёлтых сапогах и такой же куртке на рыболовном судне в Бретани, Кристель стояла в окружении детей у диспансера в Эфиопии, куда отправилась бороться против голода, а красавица Анн-Шарлот улыбалась, сидя у моих ног всего за пару недель до того, как приняла слишком большую дозу наркотиков, стоившую ей жизни.

Я же получила два взрослых документа: водительские права и аттестат со специализацией по литературе, который все считали бессмысленным. Поступила в ближайший университет, на отделение французского языка и литературы, но ходила туда не часто, предпочитая печатать свой первый роман на электрической пишущей машинке, которую наконец-то смогла себе позволить.

«И о чём твой роман?» – спрашивала меня Фло в письмах.

«Это история о человеке, который однажды утром просыпается и обнаруживает, что его тело постепенно исчезает, стирается», – отвечала я, с гордостью объясняя, что вдохновлялась рассказом Франца Кафки [52] Речь идёт о рассказе Кафки «Превращение», в котором герой однажды утром просыпается и обнаруживает, что превратился в огромное насекомое. .

В ответе Фло написала: «Когда ты наконец решишься стать по - настоящему взрослой и начнёшь искать правду о своём отце?»

Эти вопросы и замечания курсивом действовали мне на нервы. Фло всегда считала Роз-Эме выдумщицей и вруньей. Но, поступив на психфак, стала совсем невыносимой.

– Не вижу никакой связи между отцом и книгой, которую я пишу, – кричала я в телефонную трубку. – Это просто история! Я её придумала!

– Придумала? Вот именно! Прислушайся к своему бессознательному, Консолата! Ты что, не понимаешь, что твоя мать всегда стремилась стереть отца из твоей жизни?

Даже по телефону было слышно, какие слова Фло выделяет курсивом. Я пригрозила при встрече расквасить ей нос.

– Ладно, проехали, – вздохнула она. – В любом случае, пока ты торчишь в Моншателе, у тебя нет ни единого шанса кого-нибудь найти. Ни отца, ни издателя. Почему бы тебе не приехать ко мне в Париж? Тебе здесь страшно понравится!

Она заводила этот разговор уже примерно девяносто девятый раз. Пытаясь отвязаться, я сказала:

– Посмотрим в следующем году.

Фло не понимала, что я не могу уехать от матери и братьев. Я, правда, и сама не знала почему. Но я должна была оставаться с ними – должна, и всё тут. Бог с ним, с Парижем, бог с ней, со славой! И бог с ним, с моим отцом, который давным-давно умер от сердечного приступа, что меня вполне устраивало.

Три раза в неделю я работала днём и вечером в «Жемчужине Меконга», азиатском ресторане, который недавно открылся на главной улице. С такими светлыми волосами и голубыми глазами было бы уместнее устроиться в датский ресторан, но их в Моншателе не было, а месье Чо, хозяин «Жемчужины», думал, наняв местную девушку, втереться в доверие к публике, ещё не привыкшей к спринг-роллам.

Близнецам исполнилось по шестнадцать лет, и они тоже не слишком интересовались учёбой.

Орион всё свободное время катался на велосипеде или его ремонтировал. Мы всегда точно знали, где найти нашего брата: внизу, в комнате для велосипедов, рядом с красным «Эльеттом», который Вадим ему в конце концов подарил. Орион с маниакальной тщательностью смазывал цепь, начищал раму, менял тормозные тросы или обмотку руля, измерял высоту и положение седла, натирал особым составом спицы, чтобы блестели, и с насторожённостью охотника, идущего по следу, выискивал в шинах крошки дорожного покрытия. По выходным он в любую погоду вставал до рассвета и отправлялся состязаться с такими же чумными, как он сам, гоняя по окрестным дорогам. Вечерами он возвращался счастливый или несчастный, в зависимости от того, выиграл гонку или нет, но в любом случае грязный и голодный.

На полках в его комнате стояли медали, кубки, а рядом с ними – фотографии с автографами Бернара Ино и Грега Лемонда, которые Вадим прислал ему на день рождения.

Окто всё время посвящал музыке. И мы тоже всегда точно знали, где его искать: в «Диско Фаззе», где он нота за нотой прослушивает последнюю вещь Aerosmith или New Order, пока Барнабе открывает ему магию немецкого андеграундного панка. По субботам брат подрабатывал, разбирая коробки с новинками, расставляя пластинки в алфавитном порядке, протирая витрину и подметая после ухода последнего клиента. Как только решётка магазина опускалась, Барнабе допускал его к своей вертушке Akaï и синтезатору Yamaha CX5M. В такие моменты искать Окто становилось попросту бессмысленно: его больше ни для кого не существовало. Он улетал далеко-далеко, в такое место Вселенной, куда может перенести одна лишь музыка. Единственное место, где он мог дышать свободно, полной грудью, даже не вспоминая про астму.