Андрей Воронин - Инструктор. Первый класс

Прямо над головой у Забродова мгновенно и беззвучно вспыхнул яркий желтоватый прямоугольник. Иллариону пару раз случалось быть застигнутым на нейтральной полосе не ко времени выпущенной кем-то осветительной ракетой, и сейчас он испытал точно такое же ощущение, как тогда: ну вот, не было печали!

Выбирать более удобную позицию для броска было некогда. Он метнул нож, на долю секунды опередив выстрел, и сам метнулся в сторону, четко при этом осознавая, что в сложившейся ситуации эта попытка уйти с линии огня, вероятнее всего, окажется бесплодной.

Реакция у стрелка и впрямь была завидная: он заметил и оценил движение противника и успел-таки отпрянуть, так что обоюдоострый клинок, который должен был войти ему в гортань, вонзился в плечо. Стрелок издал короткий приглушенный возглас; краем глаза Забродов увидел, как по вороненому металлу следующего за его передвижением ствола скользит продолговатый блик падающего из окна электрического света, и понял, что игра окончена: он выбросил свой последний козырь, его карту побили, и, значит, настало время подвести итог и расплатиться по долгам.

Пистолет, в котором все никак не могли кончиться патроны, снова коротко щелкнул. Илларион сумел уклониться, припав к самой земле и напоровшись при этом животом на жесткий сухой стебель какого-то растения. Пуля шевельнула волосы на его голове и набросала на затылок и плечи цементной крошки. «Вот тебе, бабушка, и юрьев день», — ни к селу ни к городу подумал Забродов, и тут по двору раскатился показавшийся оглушительным хлесткий звук пистолетного выстрела. Что-то тяжело звякнуло об асфальт, и стрелок без предисловий и кинематографических раскачиваний, долженствующих означать упорную борьбу со смертью, кулем свалился там, где стоял.

Илларион медленно выпрямился во весь рост и огляделся, ища слетевший с ноги шлепанец. Увы, этот вечер в его календаре был помечен жирным черным крестом, означавшим сплошное невезение: тот самый тип, который чуть не погубил Забродова, столь несвоевременно включив на кухне свет, теперь, напуганный выстрелом, столь же несвоевременно его выключил. Обернувшись, Илларион разглядел в темном окне бледное пятно прильнувшего к стеклу лица и извиняющимся жестом прижал к сердцу ладонь: дескать, извините, я нечаянно… Лицо за стеклом кивнуло и исчезло, и стоявший под самым окном Илларион расслышал, как человек крикнул куда-то в глубь квартиры: «Это Забродов!» — «Опять?!» — послышался в ответ полный возмущения женский голос. Свет в окне снова загорелся; виновато вздохнув, Илларион отыскал шлепанец, обулся и, треща кустами, выбрался из палисадника.

Мещеряков в своем распахнутом черном пальто стоял, опершись о капот ближайшей к нему машины, и, скрючившись, прижимал к левому боку руку с пистолетом. Его слегка покачивало, но напоминать мертвое тело он, по крайней мере, перестал.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал ему Забродов. — Я думал, ты решил досмотреть это кино до конца, оставаясь в роли пассивного зрителя.

— Ну уж дудки, — слегка задыхаясь, возразил генерал. — По сценарию перед финальными титрами мне должны были всадить пулю в башку, а мне такие сюжеты не нравятся.

— О вкусах не спорят, — пожал плечами Илларион, озабоченно ощупывая свежую царапину под глазом. — И вообще, стоило, наверное, попробовать: а вдруг бы отскочила?

— От твоего лба точно отскочила бы, — огрызнулся Мещеряков, убирая пистолет в наплечную кобуру. — Надо ментов вызвать, что ли…

Он порылся во внутреннем кармане и с отвращением выгреб оттуда пригоршню пластмассовых осколков.

— Отключен за неуплату, — хихикнул Илларион.

— Вот подонок! — прокряхтел генерал, отшвыривая обломки вдребезги разнесенного пулей телефона. — Неделю назад купил, триста долларов отдал…

— Ничего, — легкомысленно махнул рукой жестокосердный Забродов, — милицию соседи вызовут. Наверное, вызвали уже. А триста баксов за спасение твоей драгоценной генеральской шкуры — не такая уж высокая цена, я думаю.

— Думает он, — проворчал Мещеряков, массируя грудную клетку. — Мыслитель! Пуль-то было три. Если бы не бронежилет…

Он махнул рукой и сейчас же скособочился от боли в ребрах.

Получасом позже они сидели на кухне Забродова. Замерзший от долгого пребывания на холоде в одной майке и еще не расставшийся с мыслью сесть за руль Илларион отогревался крепким горячим чаем, а его превосходительство лечил нервную систему коньяком — выпивал рюмку, какое-то время сосредоточенно прислушивался к своим ощущениям, огорченно крякал — не помогло — и наливал снова.

«Скорая» давно уехала, увозя стрелка, который, как выяснилось, еще дышал и, если верить утверждению врача, имел неплохие шансы выкарабкаться. «Я бы ему не советовал», — заметил по этому поводу Забродов, после чего ядовито прошелся насчет генералов, которые лучше управляются с шариковой ручкой, чем с табельным оружием. «Помалкивай лучше, Рембо в тапочках», — ответил ему на это Мещеряков, добавив, что нарочно стрелял так, чтобы киллера потом можно было допросить. «И взыскать с него стоимость телефона», — подсказал Забродов.

Их перебранку прервал старший опергруппы, приехавшей по вызову жильцов дома. Он строго произнес, что у них еще будет время закончить дебаты, сидя в милицейском «обезьяннике». «Вот простая душа», — хмыкнул Забродов и отошел в сторонку, предоставив товарищу генерал-майору разбираться со старшим оперуполномоченным. Экзекуция продлилась около десяти минут, после чего гражданин начальник удалился чуть ли не строевым шагом, получив в качестве напутствия милостивое разрешение осмотреть место происшествия, а утром, так и быть, явиться в управление, чтобы в служебном кабинете товарища генерал-майора снять с него свидетельские — именно свидетельские, а не какие-то еще — показания. Забродов за время этой стрелецкой казни успел промерзнуть так основательно, что теперь, сидя на теплой кухне с кружкой горячего чая в руках, все еще продолжал время от времени зябко вздрагивать.

— Странно, — хлебнув чая и удовлетворенно крякнув, сказал он. — Что это с тобой сегодня, ваше превосходительство? Такой, понимаешь ли, всегда бесшабашный был, а тут явился к приятелю в гости в бронежилете и при стволе… С чего бы это?

Мещеряков хватил очередную рюмку и, предостерегающе подняв указательный палец, чтобы к нему временно не приставали с расспросами, склонив голову набок, прислушался к своим ощущениям. В трех местах простреленная белая рубашка его превосходительства была расстегнута до пупа; пиджак висел на спинке стула, из нагрудного кармашка, как высунутый язык, свешивался галстук, а на полу рядом с газовой плитой валялся снятый бронежилет, из которого никто не удосужился выковырять застрявшие пули. Внимательно изучив свое внутреннее состояние и придя, по всей видимости, к выводу, что оно все еще оставляет желать лучшего, товарищ генерал-майор опять вооружился бутылкой, уровень жидкости в которой катастрофически убывал.