Николай Иванов - Чеченский бумеранг

Не сомневался, что прежде чем вернуться в Можайск, Заремба смотается на разведку дачи. Можно было настоять, напроситься в попутчики, но нестерпимо потянул к себе письменный стол. Складывалось впечатление, что если бы подобный зуд не пропал после первого рассказа о Тане, я бы наверняка написал уже несколько книг и ходил в членах Союза писателей лауреатом всех премий. И вот ко мне в окошко ненароком, случайно вновь заглянула Муза…

Дома с порога ринулся к столу, отыскал записи о Дождевике. Включил компьютер. Войти в тональность материала оказалось не сложно, написанные прежде страницы дали нужный настрой, и я застучал по клавиатуре. Я не то что торопился рассказать Зарембе о его подчиненном накануне очередного чеченского броска, внести хоть малую толику в моральную поддержку. Оказалось, я соскучился по творчеству. Настолько, что не встал из-за стола, пока не поставил последнюю точку в рассказе Семена.

…Чтобы получить гремучую смесь, достаточно соединить весну и молодость.

В тот апрель мы штурмовали Говерлу – есть такой двухтысячник в Карпатах. Тогда еще советских, на Западной Украине. Разношерстная, но вполне дисциплинированная орава в три тысячи человек накануне восхождения прикатила на армейских грузовиках в чистенький, уютный поселок Яремчу, приютившийся у подножия горы.

Восхождение планировалось массовым. По всей видимости, подобное мероприятие считалось одним из главных достижений Прикарпатского военного округа в развитии спорта. А может, руководство уже чувствовало, что в следующую весну Советского Союза не будет, как не будет и коллективного поклонения горной вершине. И потому в военных училищах, боевых и даже строительных частях срочно создавались туристические команды.

Имелось три особенности в штурме Говерлы. Две уже упомянул: мы были молоды и приехали в Яремчу в апреле, в самый разгар закарпатского весеннего буйства. Третьим и окончательным компонентом в получении гремучей смеси должно было быть – и было! – присутствие девушек.

В каждой команде их набиралось по семь – десять человек. Наивно было предполагать, что они потеряются, окажутся одиноки в огромной солдатской толпе. Мы вообще не давали им ни секунды уединения. Чуть зазевавшийся ухажер мгновенно и напрочь отталкивался, вытеснялся, затаптывался якобы безразличной сворой своих же собратьев по погонам. И все начиналось сначала: не отличающиеся особым разнообразием шутки, намеки, ужимки. И – нервозность оставшихся в стороне, слушающих одну и ту же пластинку. Заранее знающих все наперед и уверенных, что дотянись они до вожделенного объекта, сверкнули бы так неожиданно и неповторимо!..

Одним словом, все происходило нормально и естественно, и возглавлявшие команды офицеры могли волноваться, вершись все по-иному. Когда же все предсказуемо и узнаваемо, то ходячее ЧП – курсант за оградой училища – безопасен, как учебная граната.

В сам поселок наше войско не допустили, надежно упрятав его в небольшие бараки на окраине Яремчи, для подобных восхождений, кажется, специально и построенных. Да еще подгадалось так, что приехали мы вечером, на ужин нам выдали сухпаек и тут же объявили отбой, чтобы в пять утра начать движение на Говерлу. Да только кто же выполнит эту дурацкую команду – уснуть теплым весенним вечером в Закарпатье. Разве какой-нибудь отличник, но они, как правило, в горы не ходят.

Но вот будь я хоть трижды отличник боевой и политической, на этот раз в горы пополз бы на карачках. Ибо среди десяти девушек в нашей команде поехала в Закарпатье и та, которая сама сияла неприступной ослепительной вершиной среди нашего курсантского плоскогорья. Она преподавала в училище русский язык, являлась нам почти ровесницей, что мгновенно обрекало ее на десятки тайных и явных воздыхателей в каждом взводе и на каждом курсе. В конопушках, словно пыльная дорога после первых капель дождя (сравнение поначалу не понравилось, но прицепилось и потом не покидало), с огромными глазищами и часто-часто моргающими ресницами, с быстрой летящей походкой, от которой отбрасывалась назад вся ее фигура, – такой была Ирина.

В нашем взводе она почему-то выделила и чуть приблизила своим вниманием меня и Ивана Щербакова – шустрого, как электровеник, младшего сержанта, знаменитого тем, что имел самый большой портфель в училище. Иван хапал и подбирал все – моточки проволоки, сломанные часы, клей, тряпицы, таблетки, скрепки, гвозди, и все свое носил с собой, не решаясь расстаться с приобретенным ни на миг. Никогда ничего не имел я против детдомовцев, но знакомство с Щербаком заставляло думать, что эти ребята, если ухватят, своего не упустят. Их научила жизнь. Может, он был один такой из всех сирот Союза, но я терялся в другом, почему Ира выбрала нас, совершенно непохожих и разных. Не стоило сбрасывать со счетов и то, что это могло являться своеобразным защитным приемом, отшивающим от ухаживаний остальную кодлу.

Не знаю. Но чертовски приятно было слышать, когда после занятий Ира произносила:

– Щербаков и… и Дождевик, – делала она выбор, и мы хватали книги и схемы, которые следовало перетаскивать в другую аудиторию.

Она стремительно уходила, и нам с Иваном, суетившимся и мельтешащим, несся вслед всевзводный выдох-зависть:

– У-у-у!

Но однажды, буквально накануне поездки, Ира первым и единственным носильщиком назвала меня. Дернувшийся по привычке Иван некрасиво замер посреди аудитории, а набравший воздуха для очередного «У-у-у» взвод в недоумении захлебнулся. Сам ничего не понимая, в полной тишине я выскочил на улицу.

– Ты… ты сможешь сегодня вечером пойти в увольнение? – не оборачиваясь, стремительно летя вперед, спросила Ира.

В увольнение? Не-ет, мне воли не видать минимум месяц: двойка по философии отрезала все земное и материальное напрочь, и в первую очередь такое благо, как выход в город.

– А что? – тем не менее потянул я время перед вынужденным отказом.

– Надо знать.

– Я залетел. По философии.

– Жалко. – Плац, разделявший два учебных корпуса, мы пролетели мгновенно. – Тогда вот что… – Ира на секунду замерла перед дверью, но не обернулась. – Скажи Щербакову, пусть найдет меня на кафедре.

Иван двоек не получал, но не потому, что слыл очень уж умным среди Гегеля и Фейербаха: повезло пойти в наряд и проскочить мимо семинара. Зато после моего сообщения и разговора с Ирой он, едва не плача, показывал командиру взвода какое-то затертое письмо и умолял отпустить его на переговоры с невестой.

С Иваном мы никогда не ходили в корешах, нас объединяла только Ира, только ее просьбы перенести плакаты. Я без особой нужды никогда не заводил с ним разговоры, но тут не выдержал.