Николай Иванов - Чеченский бумеранг

– Та-ак, – радостно отмечает полковник. – Пойдем дальше.

Но дальше читать не интересно. Он даже не смотрит на проходящих под его рукой с негнущимся указательным пальцем курсантов: зачем, если узнал то, ради чего затевался весь маскарад. И пока только я, один я знаю, как дешево он прокололся, несмотря на дисбатовскую выучку.

Нет, еще можно пропустить и фамилию Ивана. А потом, когда останусь среди кроватей один, скажу, что не услышал своей. Извините, задумался. Так что еще есть время перевернуть, а точнее, поставить все на свои места. Что и нужно сделать, иначе доиграюсь… До чего? Что изменится в жизни? Решено ведь твердо – ухожу. Надоели двойки по философии, неопределенность с Ирой. Воли и свободы хочу. А тут – поступок, который без национальности, если говорить высокопарным слогом.

– Щербаков.

Ну, Ромео, Рахметов, граф Монте-Кристо, все четыре мушкетера – ну же!

– Щербаков?

– Я.

– Яппаров.

– Я.

– Всем отбой.

…В лагере нас двое – я и Иван.

Вчера вечером он влетел прямо в объятия полковника, протянувшего руку к двери. Несмотря на тусклый свет, я явственно различил, как блуждающее на лице Ивана счастье сменилось страхом. Я улыбнулся. Победа! Мне хотелось чего-то подобного. Теперь Щербак в моей памяти навсегда останется насмерть перепуганным и жалким. Ради подобного стоит жить.

Умираем победителями!

– Ваша фамилия, товарищ курсант? – взял за пуговицу штормовки ничего не понимающего Ивана полковник.

– Щербаков. Младший сержант Щербаков, – срывающимся голосом промямлил Иван.

– Как Щербаков? – Офицер вскинул к глазам список, в котором минуту назад отметил-зачеркнул ногтем совершенно другую фамилию. Повернулся к старшине: – У вас что, два Щербаковых?

Старшина отыскал взглядом меня: заварил кашу, давай сам и расхлебывай.

И я снова вышел вперед. Оказывается, сделать подобное достаточно легко, когда отрезаешь пути к отступлению. Правда, не наглел перед полковником: как и положено, плел что-то про дружбу с Иваном, свою задумчивость. В конце концов дисбатовец испепелил нас взглядом, сделал ногтем еще одну пометку и исчез за дверью.

Утром, увязая по колено в тумане, он подошел к нашей группе, вывел из строя Щербака и меня и указал своим негнущимся перстом:

– Эти курсанты попытались обмануть заместителя начальника училища. С подобным фактом разберусь в училище, но могу пообещать, что поблажки не будет. А пока отстраняю их от восхождения.

Должно быть страшно, но туристы смотрели на меня с восхищением, и я едва сдержал довольную улыбку. Ибо не сводила с меня восторженных и виноватых глазищ и Ира. Не знаю, кто и в каких тонах расписал ей происшедшее – подруги, Иван утром, а может, и сам полковник. Но факт оставался фактом: моя вечерняя выходка в глазах окружающих тянула минимум на орден Красного Знамени. Боевого. Это когда со связкой гранат – под гусеницы танка.

Этого оказалось вполне достаточно, чтобы упиваться славой. А о завтрашнем дне герои не думают. Единственное, чего тайно желалось, – чтобы Ира в знак солидарности тоже вышла из строя. Однако вовремя опомнился: это опять повяжет нас троих, а я не хотел больше числиться в одной связке. Пусть Ира идет в гору одна. Пусть уходит от нас. А потом посмотрим, к кому вернется, какой ответ принесет с Говерлы… А может, и не надо никакого ответа? Ушла – и ушла. Навсегда. Как и не было.

Тогда я еще не знал, что из училища отчислят одного меня – Ивана спасло то, что он сирота. А Ира выйдет замуж за… заместителя начальника училища, и они уедут в Москву. Однажды я увижу, узнаю полковника по телевизору: тот командовал какой-то группировкой в Чечне. Захотелось попасть ему на глаза. Именно в погонах прапорщика. Ведь армию я все же любил и расстаться с ней так и не смог. Авось полковник рассказал бы потом Ире, кого встретил на чеченских фронтах…

Но то будет много позже. А в тот день я не сводил глаз с зеленой поляны, успокоенно лежавшей среди леса на одном из горных склонов: именно по ней станут возвращаться туристы. И – Ира. Мне очень хотелось встретиться с ней взглядом. В ее глазах я пойму все.

Иван проспал весь день. А может, делал вид, чтобы не вставать с кровати и не встречаться со мной. Но это его трудности. Мечтал подняться ближе к богам на моих костях, но Бог шельму все же метит.

Наконец показалась побитая, потерявшая упругость и жизненность, разорванная на клочки туристическая змея-колонна. Гора вымотала своих покорителей, и хотя они и потоптали ее верхушку, в итоге стряхнула их со своих круч. И спотыкались теперь, барахтались у ее подножия людишки-муравьи, якобы победители. А гора оставалась мудрой, спокойно-величавой и единственной. Вечной.

Неслышно подошел Иван – потерянный и болезненный. На его месте сказать бы мне спасибо, но молчит. Почувствовал, что выиграл в конечном итоге я? А чего было больше в моем поступке: отчаяния, искренности или личной выгоды? Быстрее бы подходила группа, как же медленно приходит к нам истина…

И вообще: что-то перемешалось в душе во время этой поездки, размылись границы черного и белого. И Ира уже для меня не кукла с огромными глазами, а человек с неизвестной мне судьбой, имеющий право на личную жизнь без оглядок на посторонних. А мы с Иваном учимся на ней, на Ире, познавать мир взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Понимать, какой он неоднозначный. Ей-то за что подобное? Были бы мы сами паиньками, а то ведь один пишем, а два в уме…

Иру мы проглядели, и она сама подошла к нам сзади, тронула за плечи.

Чтобы простить женщину и вновь влюбиться в нее, уже отвергнутую, нужно увидеть ее усталой и потухшей. Это первое, что родилось в душе, когда увидел ее. И поэтому никаких рапортов, прощаний и уездов. Я остаюсь в училище и буду бороться за Иру с Щербаком, самим полковником.

Но к кому вернулась она?

– Это вам, – протянула она крохотные кусочки льда. – Они с Говерлы, с самой вершины. Боялась, что растают.

Льдинки соскользнули с ее варежек в наши ладони, успели прожечь их холодом и тут же растаяли…

Наврал я, конечно, в рассказе о Семене про льдинки – не было ничего подобного. Не донесла их Ира, растаяли они на той самой поляне, где высматривал Дождевик туристическую группу.

Я не отматывал пленку назад. Я наполнялся судьбами еще живых разведчиков. Если бы встреча с ними произошла у меня в начале офицерской службы! Уверен, не было бы падения перед чарами и долларами Павла Сергеевича. Не было бы предательства по отношению к Тане. Я бы знал, о чем писать. И стал бы писателем, а не бегающим за жареными фактами журналистом…

Спецназовцы становились лакмусовой бумажкой моей значимости в этом мире. Мерилом нравственности. Насколько была спрессована, пронизана пулями чеченская биография ребят из «Кобры», настолько виделись мне чистыми и светлыми – при всех нюансах любовных перипетий – их женские пляжи, встречи с судьями, ласточками.