Николай Иванов - Чеченский бумеранг

И то, что у меня снова начало покалывать сердечко, это как раз оттого, что впервые за долгие годы стал сопереживать другим. Мне нравилась эта боль, она показывала, что я еще жив, что могу еще чувствовать и думать о других.

И Зарембу я одного не отпущу. Ни на дачу, ни в Чечню… Павел Сергеевич в последний раз осмотрел кабинет. Ничего более-менее ценного, с чем жалко было бы расстаться, в нем не осталось. Пожалуй, лишь пепельница могла что-то значить в этом кабинете. Заберем.

– Я вас слушаю, – раздался голос секретарши.

Она стояла у открытой двери – навек перепуганная и виноватая после собак, которых спустил на нее Павел Сергеевич за вчерашнее нежданное вторжение Асланбека.

– Вы вызывали, – едва шевеля губами, объяснила свой приход Оля. Станешь дрожать, когда на лице начальника удивленное недоумение.

Павел Сергеевич скосил взгляд на телефонные аппараты: скорее всего, нечаянно нажал кнопку вызова, когда тянулся за пепельницей. Нет, вызывать теперь он никого не будет. Он пришлет из Канады факс о сложении своих полномочий, и пусть здесь горит все синим пламенем.

– Хорошо, спасибо. Свободна, – оставил себя одного в кабинете Павел Сергеевич.

Усмехнулся себе вчерашнему. Сколько было суеты, хватания за любое дело, где светила копейка. Какие-то составы, удобрения, порты… А всего-то и нужно в этой жизни – готовить одно дело, одну сделку, которые раз и навсегда решат финансовые проблемы. После чего – отъезд. И занятие любимым делом. Себе в удовольствие.

Правда, Павел Сергеевич не мог бы определить свое хобби. Давным-давно, при социализме, он считался неплохим инженером, но получал столь унизительно мало, что при первых лозунгах демократов отправить СССР на свалку истории с головой бросился в драку. Волна ненароком вынесла его к соратникам Ельцина. Они ухватились за Павла Сергеевича как за факт: изменений желает не только кабинетная интеллигенция, в чем демократов упрекали коммунисты. Да, Собчак, Пономарев, Якунин, Станкевич, Старовойтова, Гайдар, Бурбулис, Афанасьев и иже с ними, – все, кто лез на трибуны и в телеэкран, – понятия не имели, что значит трудовой пот, и им крайне важны были ширмы-прикрытия из числа работяг. Их, как первомайские лозунги, и выставляли напоказ стране и Западу: народ желает перемен. Ими, как таранным бревном, били по ЦК КПСС, КГБ, армии: раздавить гадину.

После августовской победы Павел Сергеевич только руководил. Согласовывал. Распределял. Организовывал. Какое-то время не верил случившемуся, потом стал побаиваться, когда пошла гулять по Москве присказка:

Товарищ, верь,

Пройдет она,

Так называемая гласность.

И вот тогда госбезопасность

Припомнит ваши имена.

Одновременно с этим понял: избежать подобного можно, лишь додавив прошлое, унизительно растоптав его, прилюдно размазав по стене. И всем, кто поднял знамя борьбы, держаться вместе. Неприступно. Бескомпромиссно.

Только кто же знал, что первым дураком окажется сам Ельцин – именно он начал сдавать соратников. Чохом и поодиночке. Не потому, что не понимал угрозы, просто характер оказался сволочной и неблагодарный. Борис Николаевич оживал лишь в дни, когда что-то разрушал. При этом люто ненавидя тех, кто его не боялся. К тому же ему безумно хотелось лавров товарища Сталина, но первым бы рассмеялся в глаза тому, кто вслух обнародовал эту тайну. А поскольку Президент слабел не по дням, а по часам, всю желчь выплескивал на тех, кто ненароком попадался на глаза.

Вот тут-то и вырабатывалось, оттачивалось мастерство чиновника администрации становиться безликим: в однородной массе труднее запомнить отдельные лица и выхватывать их на заклание. Система же власти оказалась выстроенной по признакам личной преданности, и потому изгнание одного начальника влекло за собой толпу иных. Рано или поздно не мог не попасть в число надоевших президенту и Павел Сергеевич. Богатым не стал, в умные не пробился, говорливостью не удивлял. А что осанку приобрел, глаза научился щурить – то шло как раз в минус: не кажись выше царя.

И не мельтешил он с удобрениями, поездами, экологией. Подкожно чувствовал, что нужно нагулять жирок, настелить соломки, ибо так сладко упавшее в руки в 91-м в один прекрасный момент может исчезнуть. Терять уже не хотелось…

Подошел к глобусу. Содержимого тайного бара хватит не на одного гостя, но и этим пусть займутся другие. Налил себе глоток коньяка, выпил на удачу. На глаза попались оставленные журналистом макеты. Ерунда – буковки в журнале. Судьбы людей, а порой и целых народов вершат не слова, а угадываемые подчиненными и клерками желания вождей.

Больше не задерживаясь, вышел из кабинета. Секретарша встала в готовности выслушать указания.

– Сегодня меня не будет.

Завтра тоже. Возможно, многие вздохнут с облегчением, начиная с секретарши и кончая Вениамином Витальевичем. И флаг им в руки. Каждый живет свою жизнь. А он идет брать билеты. – Водитель пусть отдыхает, я сам сяду за руль.

Давно не испытывал он наслаждения от того, что придется что-то сделать самолично. Пусть даже постоять в очереди и взять билет. Если некоторые думают, будто Кремль отучает шевелить даже пальцем, если он не указательный и не для услады женщин, то глубоко ошибаются. Жизнь при царе Борисе как раз и учила крутиться и думать о личном.

После духоты касс – к себе, на дачу. Окрестные жители успели обозвать их застройку «Долиной нищих», но в этой стране если и стоит обращать на что-то внимание, то лишь на чих Президента. И то если находишься рядом с ним. А что до иронии или презрения… В начале девяностых у каждого имелся шанс переменить судьбу. Он, между прочим, рисковал головой, когда пошел за трехцветными знаменами. И черт его знает, когда госбезопасность вспомнит их имена. Так что все по правилам. А если не по ним, то по доле самоотверженности и участия в демократизации общества.

Улыбнулся, прекрасно зная подоплеку этих красивых фраз, но дискуссии разгореться не позволил. На дачу, домой.

Внутрь ограды из красного кирпича с ходу заезжать не стал. Прошел вначале мимо узорных ворот и вдоль стены случайным прохожим, при этом стараясь оценить возведенную крепость глазами Зарембы. Остался доволен: до верха не подпрыгнешь, скос идет внутрь двора, поверху зацементировано битое стекло и вьется элегантный чубчик колючей проволоки. По бокам и с тыла – соседи с еще более мощными укреплениями, поскольку занимали в администрации ступеньки выше.

Но подполковника он ждет в дверь. Пять минут разговора-знакомства, пара слов восхищения и пожеланий удач. И – расставание. Пусть уходит. А что начнет происходить с ним через пять дней, за то он не отвечает.

Нажав пульт, открыл автоматические ворота для въезда в гараж. Как бесценную реликвию, взял с заднего сиденья дипломат, где плескалась в стеклянной замурованной пробирке медленная смерть Зарембы. Хождение во власть научило устранять и врагов.