Николай Иванов - Чеченский бумеранг

– Что там у нее случилось? – попытался спросить с видом полнейшей осведомленности в делах Иры.

Однако кто из соперников подарит вам такой бриллиант, как тайну о любимой женщине? Ешьте гнилые яблоки, господа хорошие. Даже если и делаете вид, будто почти все знаете. Почти, да не все!

Так что умылся я его многозначительной ухмылкой, а вечером прилип к окну, из которого был виден кусочек КПП. Что передумал и как клял философию, свою несообразительность, армию – печатным словом не выскажешь. Из всего передуманного остановился на самом щекотливом и неприятном для себя варианте-предположении: вместо меня Иван отмечает с Ирой какое-то событие. У них на столе легкое вино, тихая музыка, мягкий свет, а на младшего сержанта глядят сумасшедшие глаза той, которая…

– Строиться на ужин!

Порцию невернувшегося Щербака с превеликим удовольствием умяли его соседи по столу.

– Строиться на вечернюю прогулку.

Взвейтесь, соколы, орла-а-ами,

По-олно горе горева-а-ать…

Взовьешься. Синим пламенем, сгорая от неизвестности. Где же Щербак? Почему так долго не возвращается?

– Строиться на вечернюю поверку!

Потолкались, занимая свои места и выравнивая носочки сапог по краю линолеумовой дорожки. Четыре года ровнял равнял носки на всех построениях – для чего? Чтобы однажды увидеть, как красным солнышком перед ровнехоньким строем роты выкатился из увольнения Иван? Откровенно гордый и счастливый?

В разных отсеках казармы спали, ни словом не обмолвились после поверки, но в полутемный коридор уже после отбоя вышли в одну и ту же минуту. Лично меня вытолкало, подняло с постели желание хоть каким-то образом узнать о происшедшем, а Щербака, видимо, столь же неуемная страсть поделиться впечатлениями.

– Привет от Иры, – сообщил он мимоходом, одним этим увлекая за собой в умывальник.

И там, сидя в одних трусах на подоконнике, лениво и небрежно пуская кольца табачного дыма в ночное небо, поведал о своем походе. И если даже отбросить все навороты Ивана, то картина все равно получалась не совсем приятная.

Под предлогом дня рождения к Ире в гости набился начальник кафедры огневой подготовки. Прекрасно предвидя последствия, она и придумала контрприем: в разгар веселья в дверях раздается звонок и на пороге появляется курсант с пакетом книг. Его задача – не тушеваться перед подполковничьими погонами и принять приглашение к столу. И ни под каким предлогом не уходить раньше офицера. С чем якобы Иван прекрасно справился. За что и получил тайный поцелуй в сутолоке прихожей, когда любезно-ненавидящие друг друга курсант и подполковник уступали право выйти вон первому.

Мой поцелуй.

Не знаю, какое выражение на лице у меня проявилось – сидел спиной к зеркалу. Но Иван вдруг увидел в нем что-то такое, что расчувствовался:

– Да ладно тебе. Давай уж честно признаемся: ни ты, ни я замуж ее не позовем. И она, не сомневаюсь, от нас подобного не ждет. Найдется жених, и все любезности с нами закончатся. Жизнь.

Он призывал ловить момент, в то же время прекрасно зная, что уже захапал его в свой огромный портфелище, перемешав там Иру с красками, ножницами, значками, гвоздиками. В одном Щербак оказался прав: в мужьях у Иры я себя тогда не видел. Я в самом деле просто желал, чтобы во время учебы рядом находилась если и не любящая меня, то выделяющая среди других курсантов женщина.

Но эта тайна, озвученная Иваном, отрезала меня от него окончательно. Все-таки мы боимся тех, кто понимает нас, раздевает догола и копошится в наших душах, как в сломанном телевизоре. В человека нельзя заглядывать, как нельзя лезть в калейдоскоп, ибо тогда прекрасные узоры оказываются на поверку битым стеклом среди зеркал. Когда мы поймем, что люди устроены таким же образом? Что мы можем остаться красивыми и приятными на всю жизнь, если только не расковыривать нас, не заглядывать внутрь. Мы должны бояться и ненавидеть того любопытного, кто полезет внутрь. Даже если он скажет миру правду: ба, да и у него там одни стеклышки.

Ну не надо нам нас, раскуроченных. Оставьте, психологи и ненавистные болтуны-философы, нас калейдоскопами. И совсем не подвиг это – найти в человеке плохое, распотрошить его, выставить на всеобщее обозрение, да еще ждать похвалы: ах, какой я умный и прозорливый, никто не видел, каков наш герой на самом деле, а я – нате вам.

Эх, на него бы самого, такого прозорливого, да нового любопытного…

Так я расфилософствовался, несчастный двоечник именно по этому предмету. К тому же прекрасно понимая, что теперь Ивана и Иру объединит и эта их тайна. Мне в ней не оставалось места, и я почти физически ощущал, как стремительной, летящей походкой удаляются и золотистые конопушки, и глаза, и ресницы.

Отчаянной попыткой догнать ускользающее очарование, и если не объясниться, то хотя бы напомнить о себе, представлялась поездка в Яремчу.

За одну ночь и один день выучил философию, пересдал ее на хиленькую четверку, тут же позабыв и возненавидев навек. Кого-то опередив, втиснулся в последнюю строчку набираемой команды туристов, изрядно испортив настроение Щербаку. Зато сам посчитал светлым и знаменательным маленький лучик подлянки, когда Иру и инструктора посадил в свою «Волгу» только что назначенный заместитель начальника училища. Тоже, очевидно, пожелавший примерить лавры покорителя вершины, а заодно прослыть среди курсантов своим парнем.

Но я плохо знал жизнь и почему-то даже не предположил, что заместители начальника – тоже мужики и у них есть глаза. А не восхититься и не попасть под обаяние Иры могли разве что слепцы.

После ужина и команды «Отбой» наш барак собрался у «буржуйки», в которой сквозь сорванную дверцу плескался огонь от тонкого, стреляющего хвороста. Пока усаживались, передавая через головы поближе к костровому свету гитару, я потерял из вида Ивана. Так в темноте теряешь ориентиры, в воде – берег, в лесу – тропинку. Секунду-другую еще не веришь в случившееся, но уже мощно подпирает страх и чувство обреченности. Иван мог уйти только к Ире, и я понял, что неслышно скрипнувшая дверь – это он, ускользающий на свидание.

– Гордись, мне сам заместитель начальника училища свидание назначил, а я к тебе убежала.

– Горжусь. Целую.

– А тогда почему руки здесь оказались?

– Ну вот: и вниз нельзя, и вверху одни запрещенные зоны.

– Но ты же не скульптуру лепишь.

Тишина.

– Ну-у, не дуйся. Нашел из-за чего.

– Нашел. Знаешь, как тянет к тебе? Порой на занятиях сцеплю пальцы, чтобы не коснуться тебя при всех. А сейчас кажется, что не хватает рук, чтобы обнять и почувствовать тебя сразу всю.

…Я лежу под каким-то колючим кустом, с досады трусь мордой о подвернувшийся камень и боюсь пропустить хоть слово из жаркого шепота. Не ведаю, что будет происходить дальше в настоящем, а будущее как на ладони: сразу после Говерлы я напишу рапорт об отчислении из училища. И уеду из города. Пусть знают, кто любит искренне и кто ради любви готов на любую жертву. А Ира когда-нибудь все же раскусит Щербакова. И разочаруется. Только окажется поздно. Слишком поздно…