Николай Иванов - Чеченский бумеранг

– А по-моему, тебе и двух рук слишком много.

– Ну, Ира…

– Господи, какой же ты, оказывается, сильный.

Подслушивать не стыдился. А вот боль чувствовал. Хотя и есть непонятное в подобном наслаждении – испытывать боль измены. Любовь – это мазохизм…

– Ну куда ты, куда. Успокойся.

– К тебе, самой красивой и милой.

– Какая же я красивая – глазастая и рыжая.

…Чем кокетничать, дала бы лучше по рукам…

– И наш философ такого бы себе не позволил.

– О, прекрати, пожалуйста, о нем. Он надоел мне одним своим видом в казарме. Боги, если вы есть, я благодарю вас за то, что в тот день он схватил пару. Иначе свершилась бы величайшая из несправедливостей. Я скажу это и на вершине Говерлы, когда окажусь ближе всего к вам, о боги!

– Тише ты. Услышат.

Не знаю про богов, а я услышал. Все услышал и различил – до придыхания и расстегивания кофточки. В кровь раздавил о камень губы, когда понял, что речь о философе – это про меня. Вот теперь – точка. Про Щербака я не сомневался, он затопчет ногами. Но чтобы Ира вела себя подобным образом! Неужели не понимает, что она сама – высочайшая из вершин, которую нельзя походя, за один вечер, покорять? Зачем легла пологим склоном под подошвы щербаковских желаний? Может, выйти, выползти из своего укрытия и невинно так поинтересоваться, а помнит ли Иван свои слова в умывальнике: «Ни мне, ни тебе она не нужна»?

– Ну вот, опять за старое. Не расстегивай хоть ко конца. Холодно.

– Только до конца. Согрею.

– Ну тогда… тогда давай хотя бы отойдем подальше. Вон какая-то копна сена.

– С удовольствием.

И счастливый хохоток Ивана.

«Вот вы какие на самом деле», – хватал я зубами разбитые губы, делая себе больно. Не знаю, какими бы хотел видеть их наедине, что бы делал сам, окажись на месте Щербака, но чтобы сразу в копну…

Боясь оказаться увиденным, обратно к бараку полз долго. За это время сочинил рапорт об отчислении и прощальное письмо Ире. Придумал и представил сцены расставания со взводом и Иваном.

Хотя было бы лучше, если бы я ничего не знал. А в горах, во время восхождения, сорвался в пропасть. Кого-то спасая. И Ира бы ахнула. Право, есть смысл только ради подобного расстаться с жизнью. Вроде детская месть, но случись завтра трагедия – брошусь к опасности, не раздумывая. Потому что нет большей потери, чем разочарование в своем Боге и идеале.

В бараке хрипловато и натужно пели Высоцкого под Высоцкого. Здесь же сидели девушки из нашей команды, пришедшие на огонек и песню из соседней конуры. Все, кроме Иры. Поэтому для меня перестал существовать этот вечер, поселок с поэтическим названием Яремча, Карпаты с их высшей вершиной. Принципиально улегся спать, чтобы утром проснуться другим человеком. Который на всю жизнь проклянет горы и весну. Философию. Женщин, наконец. Видите ли, один мой вид вызывает у них аллергию. А сами-то? Хоть бы слово или полслова о любви или о чувствах! Нет. В кусты! В копну! Расстегивай! До конца! Как же я ошибался в Ире. Кого боготворил! Неужели, чтобы обнажилась душа женщины, надо, чтобы ее тело оказалось обнаженным в руках соперника?

– Та-ак, и почему не спим? – ворвался в мои думы властный голос. Но почему не спим? Мы-то как раз спим, это другие в сене кувыркаются. – Так-так. И, я вижу, не все на месте, – продолжал хозяйничать, не стесняясь наступившей тишины, голос. И тут наконец я узнал его. Подхватился с койки. В дверях барака стоял заместитель начальника училища.

– Девушки, пожалуйста, идите к себе. Всем остальным – строиться на поверку.

– Уже проведена, товарищ полковник, – робко возразил кто-то из певцов. Наверное, перегрелся у печки: в армии команда дважды не повторяется.

– А это мы сейчас и проверим, – усмехнулся перегретому чудику полковник. – Становись.

Пока я облачался в форму, дошло: он не проверяет – он ищет того, с кем ушла Ира.

Ну все, Щербачок, допрыгался. Докувыркался. Посмотрим на твою физиономию после прогулочки и проверочки. И каких богов после станешь благодарить – тоже узнаем. Ох, чувствовал я, что попадется он именно на поверке. Прошлый раз, когда прибежал от Иры в последнюю минуту, я даже торопил время и старшину, предвкушая, как после его фамилии сначала повиснет тишина, а потом командир отделения признается:

– Не прибыл из увольнения.

Тогда это грозило высылкой «на очко» – драить после отбоя туалет. Сейчас же, судя во всему, подобной легкостью не отделаться. Можно было бы выбежать на улицу, позвать Ивана, но полковник замер в дверях, словно предугадывая все лазейки, где его могут провести. Говорят, что до назначения в училище он командовал дисбатом и вывел его чуть ли не в отличные. Похоже. Тогда надо предупредить старшего группы, чтобы тот пропустил фамилию Ивана. За все подлости Щербака – моя в ответ благодарность. Пусть захлебнется от удивления, когда узнает. И Ира пусть тоже задумается…

– Дайте список, я сам озвучу его, – улыбнулся моим наивным попыткам обвести его вокруг пальца офицер и протянул жилистую, загребущую руку.

В нее, красную от отблесков огня, с негнущимся указательным пальцем, и вложил список наших фамилий и судьбу Ивана старшина туристической команды. Хотя еще нет, мы тоже не лыком шиты. Есть еще один шанс: выкрикнуть «я», когда прозвучит «Щербаков». В училище при внезапных проверках частенько так дурили проверяющих.

Да только училище – не дисбат. По крайней мере, до сегодняшнего вечера оно им не было.

– Кого называю – отходите в сторону. Агеев…

Одна фамилия – одна голова. Фамилия – голова. Конец Ивану. Последний шанс – это идти вместо него. В войну иногда так поступали пленные в концентрационных лагерях, спасая нужных людей. Но только сейчас не война, а Иван – более чем ненужный мне человек. Они меня там в хвост и в гриву, а тут проявляй благородство? Как же, разбежались.

– Березкин.

– Я.

– Воронов.

– Я.

Моя фамилия где-то рядом. Вообще-то ее скоро вычеркнут из всех списков, из училища я так или иначе уйду. Сегодня, сложись иная ситуация, с удовольствием провел бы генеральную репетицию собственного отсутствия. Забавно: что-то происходит, я это вижу, а меня – нет. Я уже в другом месте, в ином измерении. В пропасти, куда желал сорваться. А что, если в самом деле пойти за Ивана? Фамилия – голова. И почему я должен осуждать Иру, и с какой стати подумал, что я лучше Щербака? А что миловались – так то весна и молодость…

Властно, отчетливо звучит моя фамилия, но окончательного решения в душе нет. Еще бы минуту-другую на раздумье…

– Дождевик, – повторяет с тайной надеждой на тишину полковник.

Я стою за спинами ребят, зажатый в проходе между кроватями. Вблизи лишь курсанты из других рот и взводов, поэтому никто удивленно не оглядывается.