Павел Дартс - Крысиная башня-2

— Двигай скорей своей толстой жопой! — увесистый пинок в задницу Николаю, которого давно уже в хроновском отряде звали только по погонялу «Толстый», придал тому ускорение на входе в казарму.

Николай не возражал; он давно уже потерял то эфемерное самоощущение, которое в книгах называли «чувством собственного достоинства», и которое, судя по всему, авторы умных книжек высоко ценили в себе и в окружающих.

Но лелеять своё «чувство достоинства» хорошо дома, в тепле, в цивилизации; где за него, помимо тебя самого, случись что, заступятся и окружающие; и папа, и, в конце концов, полиция. Очень сложно сохранять это самое «чувство», когда ты не привык с детства за него драться; когда ты привык, что это самое твоё достоинство автоматически защищает всё общество, вся «цивилизация», начиная от воспитательницы в детском саду, и до всей мощи правоохранительной системы.

Когда же «цивилизация» по большей части кончилась, с нею неожиданно кончились не только те материальные, всем известные и понятные блага, такие, как хорошая непыльная работа, изобилие товаров в магазине, электричество в розетке и вода в кране; но кончились и те эфемерные, но очень, оказывается, существенные во взаимоотношениях моменты, определяющие «социальную иерархию», безопасность в группе, весь порядок жизни. Теперь свой «уровень» нужно было отстаивать; а как это делать, когда этого никогда не приходилось делать раньше?.. Если не умеешь? Хорошо тем, кто «рос на улице»; а каково «домашнему мальчику», любимому ребёнку обеспеченных (в прошлом), любящих родителей. Когда к этому нет ни навыков, ни физических потенций, ни, что самое важное, характера. Оставалось терпеть и на что-то надеяться. «Толстый», давно уже переставший быть собственно толстым, так и делал: терпел и надеялся. Когда-то и как-то это должно было кончиться; ведь в фильмах, которые ему, да и подавляющему числу его сверстников, заменяли жизненный опыт, всё всегда кончалось хорошо: затюканный несмелый главный герой вдруг становился героем подлинным, затмевая силой и доблестью всех своих прошлых обидчиков. Для этого в кино было достаточно чтобы героя укусил некий специальный паук; либо в нём проснулась бы надёжно спрятанная, но вдруг актуализированная кем-то героическая личность.

В жизни с этим было сложнее. Оставалось терпеть и на что-то надеяться. В армии, в этом жестоком мире молодых мужчин, цивилизованном подобии собачьей стаи, таких как Толстый, Кислый и Голый без выдумки называли «чуханами по жизни». Но в армии можно было ждать «дембель», который, как известно, «неизбежен как импотенция». Здесь же, в захолустной деревне, среди более успешных в отстаивании своего места в жизни парней, оставалось надеяться на чудо, и ждать ночи, когда можно будет забыться благословенным сном без сновидений. Если, конечно, опять по беспределу не поставят дневальным… Хорошо ещё что не заболел. Видимо, мама на небесах молилась за своего сыночка — сейчас заболеть, простудиться Толстому было бы равносильно смерти. Никто и никак не разбежался бы его лечить. Но пронесло…

Смена закончилась, и «бригада номер один» Харона, Хронова Витьки, вернулась в свой «пункт постоянной дислокации» — в бывшую контору, в бывшее «коммунарское общежитие». Сейчас это была казарма «Отряда имени Че Гевары» — как раньше высокопарно называл свою небольшую банду Витька. И даже над входом висело знамя со всем знакомым профилем-логотипом товарища Че, — который наверняка бы в могиле перевернулся, узнай он, над каким гадюшником висит тряпка с его образом.

Флаг этот, «знамя отряда», сотворил в своё время Сашка Веретенников, бывший в Мувске каким-то художником-дизайнером, и оттого разбиравшимся в изобразительном искусстве. Флаг получился стильный, в три краски; Сашка создавал его со знанием дела, какими-то своими специальными красками; закреплял изображение, проглаживая его горячим утюгом… Но нет, нет в жизни ничего вечного, надёжного, постоянного! — несмотря на все Сашкины труды флаг выцвел, обтрепался под осенними ветрами; и даже кое-где потёк, — теперь казалось, что Товарищ Че оплакивает свою и отряда незавидную участь. И подправить изображение было некому: самого Веретенникова ведь «использовали», — для морального давления на население Озерья и сплочения отрядовцев назначили крайним после взрыва и пожара, заполошной перестрелки и бегства; и казнили прилюдно, обозвав убийство красиво — «децимацией».

Так что художник сейчас лежал на кладбище; а его творение, флаг, уже никому не интересный и не возбуждающий никаких абсолютно ассоциаций с героическим прошлым изображённого на нём человека, тем не менее привычно и уныло висел над входом, изредка всколыхиваясь под порывами зимнего ветра.

Да, сегодня и завтра можно было отдохнуть: отоспаться в тепле, починить одежду, постираться, и, даже может быть, если получится, помыться в бане. Это казалось уже каким-то малореальным счастьем — отогреться в жарко натопленной бане; отдышаться горячим паром, а не пронзительно-холодным зимним ветром: половина отряда кашляла, некоторые уже и с рвущим душу хрипом, что показало бы знающему человеку, что человек стоит на грани острого бронхита, или, того хуже, пневмонии — в поле по злой воле Гришки приходилось несколько дней без смены спать в мёрзлых, только что выкопанных траншеях, обогреваясь жалкими кострами.

Гришка как взбесился после того ночного происшествия. Не давал ни отдыху, ни расслабиться — кроме как стоять в караулах вокруг взятого в блокаду пригорка, готовясь отразить любую вылазку, и подгонять работающих деревенских, зачастую — своих же родителей; приходилось и самим махать лопатами и кайлами, обустраивая «стрелковые ячейки», как называл Гришка эти мелкие могилки; приспосабливать их для обороны. Суетившийся тут и там Хотон показывал как. Но Хотон хоть уходил спать в деревню — отрядовцам это запрещалось…

Почему, почему эти проклятые церковники у себя на пригорке все окопы вырыли давно, ещё до морозов, до того, когда земля на удары штыком лопаты стала отзываться глухим звоном? Не иначе — предвидели, предполагали осаду и штурм, — вот и готовились! А почему готовились?.. Постоянно метавшийся по скоплениям «отрядников» Мундель — где больше трёх человек, там тут же появлялась и его долговязая фигура с неизменным обтрёпанным рыжим портфелем, — тут же многословно и с жаром объяснял почему: что честным-то людям ни к чему отгораживаться окопами, не пускать к себе. Что заранее «они» готовились — «…гнусные ублюдки и упыри, пожиратели детей, извращённые лижущие подстилки своих крысиных фюреров — проклятого Хоря и преданного анафеме, позорящего церковь негодяя — псевдо-священника Андрея, развратного мерзкого убийцы, наслаждающегося кровью и болью детей Озерья, ночного кровососа и мучителя безвинных детских душ!» — пропагандист был красноречив и образен в сравнениях, хотя и, надо сказать, часто повторялся. К чему готовились «они»? А вот к этому! — украсть принадлежавшие «народу Озерья» (он всё чаще стал так и говорить: «народ Озерья») продукты — и спрятаться, отстреливаясь, за окопами! Обжираться, и смеяться над честными тружениками; наслаждаться нашими мучениями!