Виктор Доценко - Икона для Бешеного 2

Завидую вам. А мне‑то что грозит?

Дела ваши — лучше некуда, — озорно подмигнув, сообщил Критский. Он

изрядно похудел, исчезла болезненная одышка. Похоже, что ему даже понравилось жить простой жизнью. — Видите эту даму?

Присмотревшись, Рокотов признал женщину в фигуре, держащей свечу. Женщина всхлипывала и бормотала нечто, похожее на молитву.

Одна из этих, психованных, помешанных на Иссарионовом бреде про вечное

блаженство на Солнце, — со знанием дела сообщил Критский. — Последняя стадия. Девочка созрела, как говорится. Это ее очередь была сегодня отправляться к Солнцу на фаэтоне Славы, но подвернулись вы.

Кстати, а что это такое? — не утерпел Рокотов. — Я уже столько слышал про

этот фаэтон…

Это гигантская тигельная печь в бывшем оловянном руднике, — сообщил

Критский. — В ней раньше руду обогащали, а теперь она — вроде ворот в вечное блаженство. Сейчас печку раскочегаривают, набивая углем. Когда температура достигнет критической, вас посадят на железную тележку и толкнут прямо в огонь. Это и есть фаэтон Славы. Все действо сопровождается танцами, песнями, заклинаниями. Вета Властимирская исполняет свои лучшие языческие хиты под электроорган. Что, не нравится? По вашему лицу вижу, что не нравится!

Совсем неинтересно, — осевшим голосом пробормотал Рокотов.

Не переживайте, мой скромный друг! — весело бросил Арнольд, хлопнув

Рокотова по плечу. — Я приготовил для вас замечательный сюрприз. Что‑то вроде того, когда на день рождения дарят большой торт, а из него выпрыгивает голая девушка. У вас сегодня вроде как второй день рождения. А девушку я с собой привел. У меня в руках — белый балахон, предназначенный для вас. Но сейчас его наденет эта особа и пойдет вместо вас на фаэтон. А вы напялите ее черную хламиду и сломя голову помчитесь с лес. Вот вам мешок — там есть все необходимое. Несколько дней продержитесь. Извините, но вашу сумку я взять не смог — она у Иссариона.

А как же… она? — ошеломленный Константин показал на девушку,

натягивавшую белый балахон и набрасывавшую на лицо капюшон.

Критский пренебрежительно скривился:

Ничего вы не понимаете! Ее ожидает высшее блаженство — путь к Солнцу!

Словом, одевайтесь — и в путь! Счастливо тебе добраться до Большой земли, сын Солнца! Скоро и я отсюда сделаю ноги. Сердцем чую, этот Иссарион задумал массовое самоубийство во славу своего имени. А мне еще и на земле, среди людей, побыть хочется.

И еще вопрос. — Рокотов стоял в черном балахоне и готовился надвинуть на

лицо капюшон. — Зачем вы это делаете? — спросил он.

Честно говоря, и сам не знаю, — признался Критский. — Да я всю жизнь

творил то, чего и сам не понимал. Может, когда‑нибудь и вы меня из какого‑нибудь дерьма вытащите…

Трое суток бродил Константин по лесам и полям. Он взбирался на огромные валуны, выпиравшие из‑под земли, чтоб обозреть окрестности и с отчаянием убедиться в том, что монастырь, в который он стремился, так и не видать.

Он ночевал под камнями, если ночь заставала его в поле. И тогда дрожал от холода, прижавшись к покрытому зеленоватой плесенью боку каменной махины. Костер было разжечь невозможно — мешал пронизывающий ветер.

Если ночь заставала его в лесу, он устраивался на ночлег под поваленными деревьями, греясь у маленького костерка. Засыпал только к утру, немного согревшись и дождавшись, когда пламя пропадет и останутся лишь тлеющие угли: так он старался уберечь себя от того, чтобы не сгореть.

В мешке, который передал ему Критский, находились несколько банок тушенки, соль, краюха хлеба из серой муки и вместо ножа — половинка ножниц. Одну из банок Рокотов приспособил вместо кружки. Он согревал в ней воду, которую собирал в лужицах, образовавшихся в выбоинах на поверхности валунов.

И еще, предусмотрительный Критский сунул ему в мешок крохотный компас. Это был не профессиональный инструмент, а скорее игрушка, снятая с брелка. Но и этого было достаточно, чтобы определять направление пути.

На третий день, взобравшись на валун, Константин увидел низину, а за ней, на высоком холме — белые монастырские стены, за которыми виднелись постройки и высоченная колокольня. До его ушей донесся колокольный звон. Ему даже показалось, что он видит какое‑то движение за стенами монастыря.

Он спустился с валуна и медленно побрел, с трудом передвигая ноги. Он шел, раздвигая луговые травы, которые здесь, в низине, были выше и сочнее, чем там, наверху. Тут и там торчали низенькие березки, которым ветер и низкая температура так и не дали возможность вымахать в полный рост. Увидев ручеек, Рокотов упал на колени и долго пил воду, пока не почувствовал, что у него пропал голос и вместо кашля из горла вырывается звук, похожий на собачий лай.

Подойдя к стариной каменной стене высотой в два человеческих роста, он оперся об нее и шел, пока не добрался до черных деревянных ворот, перехваченных железными полосами. Он взялся за толстое железное кольцо, с большим усилием приподнял его и отпустил. Раз, другой… Услышав, как за воротами загремел открываемый засов, он бессильно опустился, прислонившись спиной к стене…

На второй день он встал с постели, которую ему приготовили в одной из келий. Келья была крохотная, узкая и больше походила на пенал, но зато это была крыша над головой, а не серое северное небо. Здесь было довольно тепло. Константин вышел из кельи, прошел узким длинным коридором. Иногда ему приходилось нагибаться, чтобы не удариться головой о низкий сводчатый потолок. Наконец‑то он оказался во дворе.

Сновавшие вокруг монахи не обращали на него никакого внимания — каждый был занят своим делом. Их занятия мало отличались от того, что делали люди в Иссарионовой общине, но зато в воздухе витал дух благости, неведомый тем, кто посвятил себя служению нечистой силе в лице таких, как Иссарион.

С нами Христос! — приветствовал его проходивший мимо монах.

Рокотов ответил тем же. Голос его пока еще был тих и слаб.

Но Константину предстояло выполнить то, зачем он, собственно, пришел сюда.

Он бродил по двору, пока в самом дальнем углу монастыря не обнаружил то, что искал. Он смотрел на диковинное сооружение, пока позади не раздался голос:

Мы называем это «Весами судьбы».

Константин обернулся и увидел стоявшего рядом

монаха средних лет с изрядным животом. Он вращал ручки маленького радиоприемника, висевшего у него на груди. Но из динамика доносился только отчаянный треск.

Как себя чувствуешь? — Монах извиняющимся голосом добавил: — Еда наша

скудна, зато питательна. Поправляйся, а как силы в себе ощутишь — зайди к отцу настоятелю. Побеседуйте, и он поможет тебе, чем сможет. Захочешь — оставайся с нами, а нет — продолжай свой путь.