Иван Сербин - Горячая точка

— Э-э-э, а ну села на место, быстро, — Губа качнул стволом «вала».

— Оставь парня в покое, — прозвучал вдруг чей-то напряженный голос. — Слышишь меня?

Гера не слышал. Он продолжал наносить удар за ударом по уже бесчувственному телу. И тогда из толпы заложников поднялся полковник. Тот самый медик, с которым капитан разговаривал на смотровой площадке.

— На место! — крикнул Губа, поднимая автомат.

Не обращая внимания на окрик, полковник начал быстро пробираться к обезумевшему от ярости террористу.

— Я сказал, сесть! — повторил Губа, передергивая затвор.

Полковник подобрался к Гере вплотную, перехватил того за руку и коротко, но сильно ударил в челюсть. Гера рухнул плашмя, прямо в кучу заложников. Люди испуганно посторонились. Они вообще были в стороне. Вот пришел герой. Если он справится с убийцами — хорошо. Честь ему и хвала. Нет — плохо, но главное — не злить. Главное — сидеть тихо, как мышки. Главное — выжить.

— Сядь, б..., на место! — продолжал орать Губа, а полковник, наклонившись над Герой, сгреб его за шиворот и ударил еще раз. Прямо в раскровавленную лепешку лица. Гера подавился кровью, выплюнул бурые сгустки, оскалился, обнажив кровоточащую рану на месте выбитого зуба, и потянул автомат.

Полковник выпрямился, глядя на убийцу сверху вниз:

— Ты никого больше не тронешь, шакал. Ясно тебе? Никого. Иначе я тебя убью.

Гера поднял «вал» и нажал на курок. Однако вместо жирного плевка выстрела послышался лишь сухой металлический щелчок. Убийца рывком отстегнул обойму и... увидел пустое гнездо.

— Гады! — заорал он и вскочил.

— У него нет патронов, — изумленно проговорил полковник. — У него нет патронов в обойме!

Гера, пригнувшись, расталкивая заложников, метнулся к Губе и, ухватившись за автомат, потянул на себя:

— Дай!

Тем временем полковник торопливо начал пробираться через толпу к террористам. Эх, знай он раньше, что эти сопляки не вооружены, разве стал бы ждать? Навалял бы обоим, скрутил да оттащил вниз.

— Дай автомат, — Гера рванул оружие с такой силой, что Губа потерял равновесие и грохнулся на пол.

— Сволочи, — полковник быстро шагнул вперед. — Ну-ка, положите оба пушки! Я приказываю.

— Щас, сука, положу, — Гера поднял оружие к плечу, прицелился и...

В этот момент полковник понял, что во втором автомате патроны есть. Это было интуитивное понимание. Несмотря на это, предпринять он уже ничего не успел. Хлопок. Из ствола «вала» вырвался короткий язычок пламени. Пуля попала полковнику чуть выше правой брови, пробила голову насквозь и вонзилась в стену. Труп упал на руки заложникам, и не меньше трех секунд те ошарашенно молчали. Это было первое убийство, произошедшее на их глазах, и основная реакция оказалась у всех одинаковой — шок. А затем кто-то завизжал. Тело полковника мелко дрожало в агонии, кричали женщины, а над всем этим стоял торжествующий Гера. Он добился своего. Заставил их трястись от страха.

— Молчать! — рявкнул убийца, обводя взглядом зал.

Визг тут же оборвался, перешел в сдавленные рыдания. Всхлипы да стон избитого до полусмерти амбала — вот и все звуки.

Гера обвел взглядом толпу, кивнул:

— Ты и ты, оттащите эту падаль в угол.

Губа медленно поднялся, посмотрел на мертвого полковника, на изувеченного амбала и спросил с отчетливой нотой тревоги:

— Че делать-то будем, Герыч? За «полкана» этого «сапог» нас обоих завалит.

— Я его сам завалю, — сказал Гера, и по тону его Губа понял: приятель не бравирует. — Зае...л он меня.

— Да? А бабки? За бабки Толь Толич нас обоих закопает живьем.

— Ладно, не баклань, — отмахнулся Гера. — Придумаем что-нибудь.

На стоянке, в фургоне акустиков, Олег Юрьевич торопливо записал в блокноте: «Гера» — «Толь Толич». Деньги (часть?) для него». Затем он направился в штаб, чтобы сообщить первую неприятную новость: несмотря на договоренность, террористы только что убили одного из заложников.

Капитан посмотрел на часы. Время истекло. Из «рафика» никто не вышел. Ну что же, именно этого он и ожидал.

Подняв рацию, капитан нажал кнопку вызова.

— Остров — Первому, готовьтесь. Через пять минут мы выходим в эфир. Как поняли, прием?

— Понял вас, Остров. Передатчик готов.

— Хорошо. Я сейчас спущусь.

Капитан в последний раз посмотрел в сторону стоянки. Никого. Интересно, почему они не пришли на переговоры? Отказались власти или какой-то умник решился на штурм? Неужели отыскался в многочисленных пыльных коридорах министерств и ведомств отчаянный человек?

Капитан вошел в лифт и спустился на пятый этаж. Здесь все было как и раньше, с той лишь разницей, что аппаратчики не стояли, сбившись испуганной кучей, а работали. Тянули провода, подсоединяли штекеры, переходники, включали аппаратуру, что-то налаживали, прилаживали, отлаживали.

Моцарт стоял у окна, привалившись плечом к стене, поглядывая попеременно то вниз, то на заложников. В маске он смотрелся весьма сурово. Этакий гладиатор конца двадцатого века.

Посреди зала на стальной черной треноге была установлена видеокамера. Напротив, метрах в трех, старенький стул, обтянутый бордовым, вытертым кое-где до розового дерматином.

Сержант возился с камерой. Он приникал к видоискателю, нажимал какие-то кнопки, что-то поправлял, снова всматривался в крохотный экранчик и в этот момент был похож на опытного оператора, тщательно выверяющего сложнейший кадр. Наконец он хмыкнул, довольней своей работой, и выпрямился.

— Все готово. Можно начинать.

Капитан подошел к стулу, коснулся пальцами прохладной стальной спинки и замер.

Ему еще никогда не доводилось выступать перед телекамерой, не считая момента, когда однажды, в самый разгар боя, за их спинами вдруг выросли две фигуры: оператор с камерой и репортер с микрофоном. Тогда он не смущался и очень быстро подобрал нужные слова. Теперь же осознание факта, что эго начиненное электроникой устройство олицетворяет собой миллионы людей, повергло капитана в трепет. Он словно касался плахи, на которую спустя несколько мгновений ему предстоит положить голову. Десятки миллионов зрителей услышат каждое его слово, увидят каждый жест. Заготовленная заранее речь показалась капитану глупой, косноязычной, лишенной каких-либо эмоций. Но если он начнет придумывать новую, на ходу, получится еще хуже. Ему придется жалеть о каждом слове. Впрочем, это произойдет в любом случае. Потом покажется, что самое важное так и осталось несказанным. У него просто не хватит слов, чтобы описать все то, что произошло с ним и с его взводом. Все, что им довелось пережить вместе и по отдельности. Он не сможет рассказать об этом так, чтобы другие увидели.