Иван Сербин - Горячая точка

— Все готово, — напомнил сержант.

— Я слышал, — капитан медленно опустился на стул.

Его худое, иссеченное морщинами и морщинками лицо стало еще угловатее, костлявее, и от этого глаза обрели жуткую выразительность. В них, больших и темных, застыла растерянность и отчаяние.

— Внимание, Шестой — всем, — неожиданно ожила рация. — Активность со стороны противника! Ориентир — главные ворота.

И тут же динамик затараторил десятком голосов, повторяя одно и то же: «Вижу!»

Техники переглянулись. Пришипились. Напряглись, как перед штыковой атакой. Очевидно, ими овладел загадочный героический порыв: а ну-ка, парни, с гранатой под танк, с шашками на пулеметы, грудью на амбразуру, вперед! Ура-а-а!

Сержант ловко выхватил из кобуры пистолет, наставил на одного из заложников и лаконично сообщил:

— Хоть один дернется — положу всех.

Стоящий за спинами техников Минай протянул миролюбиво:

— Кончайте, мужики. Вас же не трогают, вот и не нарывайтесь.

Капитан, продолжая смотреть в радужный объектив видеокамеры, спросил отрывисто:

— Кто?

Моцарт, все еще стоявший лицом к окну, повернулся:

— Парламентер.

— Он опоздал, — последовал короткий комментарий.

В самом деле, разве не этого они добивались? Не к этому готовились? Не на это рассчитывали? Разве не по этой причине отвели так мало времени на согласование? Разве не на этом строился их план? Почему же теперь, когда дело, можно считать, почти удалось, он, капитан, так нервничает?

— Вошел под галерею, — сообщил Моцарт.

Капитан еще раз посмотрел в объектив и поднялся.

— Я могу поговорить с ним, — предложил сержант.

— Не стоит. — Капитан пошел к лифту, бросив на ходу: — Не выключайте камеру. Вернусь — продолжим.

Он спустился на первый этаж, посмотрел на троих автоматчиков, укрывшихся в разных концах холла, и толкнул дверь, ведущую на улицу.

Парламентер остановился у КПП.

Капитан подошел ближе.

— Вы опоздали.

— Вас об этом предупреждали с самого начала, — парировал тот.

— Мы сказали: через час.

— Это был нереальный срок, и вы это понимали.

— Оставим. У вас есть что сказать мне?

— Да. Деньги будут готовы примерно через час. Максимум через полтора.

— Через час или через полтора?

— Возьмем для верности полтора.

— Возьмем, — согласился капитан. — Сейчас 16.09. Если в 17.40 на вашем месте не будет стоять человек с деньгами, в 17.41 мы расстреляем первого заложника. Как насчет второго требования?

— Названные вами лица согласны провести телемост. Но не раньше, чем в 22.00. До этого они заняты. У них, как вы понимаете, есть дела и помимо вас.

— Вы хотите сказать, помимо двухсот двадцати заложников? — тускло усмехнулся капитан. — Охотно верю. Если уж они бросили на произвол судьбы полторы тысячи человек, что для них еще двести.

— Каковы дальнейшие требования?

— Узнаете после телемоста.

— Лишняя трата времени. Какая разница, сейчас или пятью часами позже?

— Хорошо. Возможно, вы правы. Требование первое: вертолет с полным баком горючего. Он должен сесть на площадку перед башней. Сразу за КПП. Внутри — никого. Двое пилотов. Оба без оружия. Предупреждаю: обыщем обоих и осмотрим машину. Если у нас возникнут какие-то подозрения — погибнет десяток заложников, а вам придется подогнать новый вертолет. Понятно?

— Вполне. Дальше?

— Вы очистите площадь от солдат, милиции и уберете снайперов. Всех. И снизу, и с крыш.

— Договорились.

— Беспрепятственный перелет до Северного Кавказа.

— Дальше?

— Дозаправка на аэродроме Воронежского военного училища. Знаете такое?

— Предположим.

— На дозаправку пятнадцать минут. Там мы выпустим половину оставшихся заложников. Вторую половину отпустим, как-только окажемся в точке назначения. Если вы сделаете все, что от вас требуется, и не станете совершать глупостей, заложники будут живы и здоровы.

— Почему я должен вам верить?

— А почему я должен верить вам? Может быть, вы блефуете? Что, если Президент и иже с ним до сих пор слыхом не слыхивали о телемосте? Откуда мне знать, может быть, вы обманываете нас, рассчитывая захватить башню прежде, чем наступит время телемоста?

Генерал внимательно посмотрел в темные глаза капитана. Но тот не отвел взгляд. Стоял спокойно, даже безразлично. Похоже, ему было плевать на возможность штурма.

— Я говорю только то, что уполномочен сказать, — наконец промолвил Ледянский. — Не больше.

— Вы можете дать мне слово офицера, что разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост? — спросил требовательно капитан, и впервые в его глазах промелькнул странный проблеск. — Если вы говорите правду, поклянитесь честью офицера, и я отпущу пятерых заложников. Даю слово. Любых, которых вы назовете.

Ледянский на секунду потерялся. Возможно, его нельзя было упрекнуть в абсолютной честности, но сейчас вдруг, неожиданно для него самого, возникло понимание, что врать нельзя. Соврав, нарушив СЛОВО ОФИЦЕРА, он навсегда потеряет уважение к самому себе. Но кто бы в такой ситуации не соврал? Пятеро заложников — это пять спасенных людей. Допустим, он сейчас скажет правду, что, если террорист взбесится и перестреляет полсотни детей? Или расстреляют его дочь? Убьют Наташку? Как тогда?

— Ну же? — требовательно сказал капитан. — Правду.

— Даю слово, — ответил Ледянский. И что-то в нем оборвалось. — Даю слово офицера, что мы разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост.

Капитан несколько секунд смотрел на него. Губы в прорези маски кривила улыбка, но глаза были абсолютно серьезны.

— Пятерых заложников, — потребовал Ледянский. — Вы обещали.

— Конечно. Называйте.

— Любых?

— Я, как и вы, дал слово и не собираюсь его нарушать.

Генерал подумал о том, что лучше бы на эти переговоры пошел кто-нибудь другой.

— Вы отпустите детей и женщин в обмен на десять миллионов долларов?

— Этот вопрос уже оговаривался.

— Я уточняю.

— Только детей.

— Тогда выпустите пятерых женщин.

— Вы хотите, чтобы я освободил кого-то конкретно?

Ледянский снова осекся. Он должен был сказать: отпустите экскурсоводов. Их там всего три. Наташка так или иначе оказалась бы в их числе. Генерал подумал еще секунду и наконец закончил холодно:

— На ваше усмотрение.

Капитан подметил резкую перемену в настроении парламентера и удивленно хмыкнул. Тем не менее он поднял рацию и скомандовал:

— Пятерых женщин вниз. — Затем осведомился: — Назовите вашу фамилию, генерал.

— Ледянский.

— Я запомню.

— Кого? — поинтересовалась рация.

— Пять любых женщин, — скомандовал капитан. — И побыстрее.

Губа озадаченно обвел взглядом толпу заложников. Легко этому «сапогу» распоряжаться. Они ведь, стервы, внизу «вякать» начнут.