Дэвид Моннери - Боснийский ад

— Но почему ты согласился, Джеми? — поинтересовалась она. — И почему Исабель отпустила тебя?

— Я и сам себя спрашивал об этом, — сказал он. — И ты знаешь, голос в моей голове говорил: «О’кей, ты был солдатом, и ты думаешь, что все знаешь о войне. Так вот не все. Ты участвовал всего лишь в военных играх, будь то Оман, Фолкленды или Северная Ирландия. Ты участвовал в войнах, где соблюдались правила. А это война, где вообще нет никаких правил». Я... — Он помолчал. — Извини, — сказал он. — Эго не то, что тебе бы надо было выслушать именно сейчас.

— Я же сама спросила, — сказала она.

Еще минуту они шли молча.

— Так, следовательно, ты хочешь взять меня в Завнк? — наконец спросила она.

— Если ты только действительно уверена, что хочешь поехать.

— Я ведь и сама пыталась туда попасть.

«Интересно, как долго ее голос будет окрашиваться горечью», — подумал он, и мысли перекинулись к Исабель. В голосе его жены эта горечь так и осталась, только в этом и проявлялись внутренние катаклизмы. Ее муки всегда будут с ней.

Так они дошли почти до окраины города. В сотне ярдов впереди дорога вливалась в автостраду, проходящую мимо Високо на север. А дальше вставала облитая солнечным светом стена гор.

Она поежилась.

— Когда едем? — спросила она.

— Пока не знаю, — сказал он. — Может быть, и завтра.

— У «Эверли Бразерс» есть такая песня, — сказала она. — Помнишь, как Риву нравились «Эверли Бразерс»?

— Угу. — Еще бы, этот идиот на бракосочетании пел «Мне остается только мечтать». Вот и допелся.

— Не могу поверить, что он вытворяет то, о чем говорят, — сказала она.

— Я тоже, — согласился Дохерти, но где-то в глубине души небольшие сомнения свили гнездо. Он видел, что сделала с ним самим эта война всего лишь за неделю. Так что одному Господу известно, во что превратился Рив за девять месяцев.

Когда Дохерти ушел с Неной, Клинок отыскал Хаджриджу в саду. Она стояла и смотрела в пространство.

— Хаджриджа, — прошептал он, но тем не менее она вздрогнула.

— Ну разве можно так, — вскинулась она.

— Извини, — сказал Клинок. — Я... — Он беспомощно пожал плечами.

— Нет, это ты меня извини, — ответила девушка и откинула волосы назад характерным жестом. — Знаешь, это так тяжело, — сказала она чуть ли не умоляюще, — находиться рядом с этими девушками после того, что с ними произошло. Сердце разрывается. Но понимаешь, мне приходится быть сильной, чтобы поддержать их.

— Да, — сказал он, — тебе тоже нужна поддержка. — Клинок раскрыл объятия. — Иди ко мне, — сказал он, и она уткнулась лицом ему в шею, и за ворот его рубашки побежали ее слезы.

— Спасибо, — сказала она через пару минут, мягко отталкиваясь от него.

— Всегда пожалуйста, — ответил Клинок, чувствуя, что и наполовину еще никого так не хотел. — А как девушка? — спросил он. — Та, что из дома...

Хаджриджа опять поникла.

— Сатка, — сказала она. — Ее зовут Сатка, и я забыла сказать тебе — она хочет видеть тебя, «мужчину с таким забавным лицом», так она зовет тебя. И с ней... с ней, на мой взгляд, все в порядке. Понимаешь? Не страдает.

— Понимаю, — сказал он. — Может быть, и не страдает, но кто знает, что у нее внутри творится?

— Можем пойти прямо сейчас, — сказала она. — Это недалеко. Через две улицы.

— Давай сходим.

Они вернулись в дом, где Крис в ожидании Клинка изучал книгу о птицах.

— Меня тут зовут в один дом, — сообщил ему Клинок. — Встретимся в ратуше где-нибудь через полчасика.

Крис кивнул и понимающе улыбнулся.

— Я мужчина с забавным лицом, — крикнул Клинок через плечо, когда они выходили из дома.

Когда же они добрались до дома, где временно разместили женщин, желание шутить его покинуло. Это большое здание рядом с мечетью было частью религиозного училища, как объяснила Хаджриджа. Сатка вместе с другими девятью женщинами помоложе делила пять матрасов в комнате наверху. Когда Клинок вошел, все женщины сжались, несмотря на присутствие Хаджриджи.

Зато Сатка была рада видеть его, и они поболтали минут десять, прибегая к переводу Хаджриджи. Бй было двенадцать лет, как она сказала, и, когда в их деревню пришли солдаты, мать велела ей спрятаться. Когда она выбралась из убежища, никого в деревне не осталось, а все дома сожжены. Она оставалась там еще пару дней, но никто не вернулся, и она попыталась добраться до следующей деревни, где ее обнаружили другие люди и заставили сесть в их машину.

До этого момента она излагала в повествовательном тоне, а тут резко перешла на рассказ в третьем лице, используя «она» вместо «я» при описании той сцены, когда мужчины сделали ей больно и связали ее. Так она и рассказывала вплоть до того момента, как «она» была спасена «мужчиной с забавным лицом».

Клинок слушал, ободряюще улыбаясь, и думал, что раньше он не до конца понимал значение фразы «разбитое сердце». Он тут же захотел пообещать девушке, что заберет ее с собой в Англию, но понял, что не может этого сделать и, более того, не должен.

По крайней мере она осталась в живых, думал он по пути обратно. Хоть этого и мало.

— А вот теперь, я думаю, поддержка нужна тебе, — сказала Хаджриджа, обнимая его за шею.

Расставшись с Неной, Дохерти побрел по городу куда глаза глядят. Искушение остаться в городе еще хоть на денек было велико, и надо было придумать по крайней мере хоть одну вескую причину, которая бы перевесила это желание. Люди его нуждались в отдыхе по причинам скорее не физического, а морального стресса. Им еще не приходилось бывать в таких ситуациях. Хоть все трое и образцово выдержали испытание, но опасные признаки были налицо: отсутствие шуток со стороны Клинка, почти абсолютное молчание Дамы, его, командира, собственное небрежное отношение к происходящему — вот и теперь он бродит по городу, вместо того чтобы заниматься делами.

Казалось, только Крис переносил все с обычной легкостью. Может быть, им всем стоит заняться наблюдением за птицами?

В желудке у Дохерти внезапно заворчало сердито, напоминая, что он не ел уже часов двенадцать. Как, впрочем, и остальные.

— По крайней мере людей своих ты должен накормить, Дохерти, — сказал он сам себе вслух.

Вернувшись в их логово, он обнаружил на кухне Бегана, готовящего чай.

— А где Хаджич? — спросил Дохерти. Беган усмехнулся и пожал плечами.

Дохерти выходил из кухни, когда в парадную дверь вошла Хаджриджа.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она.

— И что же ты хочешь сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что еду с вами в Завик, хорошо?

Сначала Дохерти подумал: вот и наступил день Клинка. Затем подумал: все это как-то ужасно неорганизованно. Третья мысль была такой: а ведь девушка может оказаться бесценной с нескольких точек зрения. Четвертую мысль он высказал вслух: