Иван Сербин - Сделка

Алексей замолчал, набычился, глядя прямо перед собой.

— А ты не обижайся, — легко предложил Проскурин. — Ты, брат, на вещи реально смотри. Знаешь, какая мафия сейчас самая сильная? — Алексей молчал, глядя в окно. — Не бандиты, нет. Не всякие там ростовские да одесские «братаны». Генеральская! Потому что у генералов все — деньги, оружие, люди — в таких количествах, что бандитам и не снились. Но у них еще и официальная власть. Все повязаны, паскуды лампасные. Не все, вру. Но большинство. Девяносто процентов из одного корыта жрут. Генералы, прокуроры, дознаватели! Все. Кто послаще, кто попостнее, но из одного. Тотальное воровство. Беспредел. Ни хрена не боятся. Милиция к ним — ни ногой. Законы — по хрену! — Проскурин разошелся. Говорил зло и резко. — Лафа армейская. Все тащат. Одни — стройматериалы, другие — мясо с армейских складов, третьи — автоматы, ну а самые большие — танки да самолеты налево пихают! Любого достанут. Любому хребет перешибут. Все видят и молчат. Боятся или повязаны. Так-то.

— Ну? — скучно спросил Алексей. — Все? Кончил обвинительную речь?

Проскурин посмотрел на него, усмехнулся вдруг с сожалением, вздохнул:

— Дурак ты, Семенов Алексей Николаевич. Как есть дурак. Я же не обвиняю, а объясняю. Если насчет «мигарей» — правда, то ты против таких людей пошел, что выбраться из всей этой заварухи живым шансов у тебя, честно говоря, кот наплакал. Ноль. Во всяком случае, если будешь бегать один, гордый сын Африки.

— А у тебя? — спросил Алексей, переходя на «ты».

— Ну, у меня процентов двадцать пять, — усмехнулся Проскурин. — А вот тебя достанут. Не сейчас, так позже. Через год, два, десять. Ты им живой как кость в горле. Если, конечно, мы их всех не ухайдокаем. Надо раскрутить дело так, чтобы паханам тем, что наверху, ничего не оставалось, кроме как «шестерок» своих — мокрой тряпкой по роже да в гнилое болото. В говно и по ноздри. Вот тогда мы и будем жить. Во всех иных случаях — нет. Хоть один останется живым или на свободе, и ты — труп. И я, наверное, тоже. Хотя мне, может быть, и удастся вывернуться. Так вот, брат. Значит, крутить будем. На всю железку. По полной программе.

Он так легко сказал про свои двадцать пять процентов, что Алексей оторопел. Человек практически признается, что идет на гибель, а говорит об этом так легко, походя, будто к теще на блины собрался.

— Но, — продолжал Проскурин, — должен же я за свои двадцать пять процентов хоть что-то поиметь. Не просто же так мне с тобой в строй к стенке становиться, верно? Я за тебя впрягусь, ты — за меня. Потом, когда дело размотается, подтвердишь, что, мол, Проскурин Валерий Викторович помог, когда все остальные руки опустили.

— Поэтому и начальству не доложился? — криво усмехнулся Алексей.

— И поэтому тоже. Пойми, мил человек, начальство ж, оно за тебя ссориться с теми, кто наверху, не станет. Тем более местное. В Москве бы еще — куда ни шло, а тут… и думать забудь. В лучшем случае на хрен пошлют. В худшем — проверять кинутся, кто ты да откуда. Два часа — и нету тебя. И никогда не было. Ты — в могиле, я — до пенсии в Шахтинске. Выбор у нас обоих невелик. Сейчас ведь какая ситуация? Кто чем в ближайшие два-три года станет, тот тем на всю жизнь и останется. Повезет— будешь на белом коне и в белом фраке, не повезет — так до скончания века в дерьме и просидишь. Не знаю, как ты, а я лично предпочитаю коня и фрак.

Алексей ничего не ответил. Он сидел молча, глядя через окно на проносящиеся мимо черные деревья, укрытые белым одеялом пухлого снега, на редкие фонари и на столбы, отсчитывающие километры, отмеряющие их путь от одной точки неизвестности до другой.

«Уазик» медленно прополз по разбитой вдрызг дороге, больше напоминающей необычайной длины грязевую ванну. Свет фар метался по коричнево-бурой жиже, кое-где присыпанной редким суховатым снегом.

— Даже зимой не замерзает, — пробормотал себе под нос водитель и напряженно наклонился к рулевому колесу. — Что за погода…

Муравьев покосился на него, но ничего не сказал. Погода и правда дрянь. И дороги тоже дрянь. И вообще — все дрянь. Федор Михайлович вздохнул, автоматическим жестом опустил руку к бедру и коснулся пальцами холодной кобуры. Не любил он оружие, хоть режь его, но все же сейчас пистолет придавал ему уверенности в себе. За каким дьяволом Сивцову понадобилось тащить его в такую даль да еще среди ночи? Что такого безотлагательного нашел Сивцов? По телефону сказать нельзя? А встретиться днем? Они же виделись только что. Сивцов днем был в части с комиссией по поводу этих чертовых самолетов. Какого дьявола, в самом деле? Муравьев широко зевнул, прикрыв ладонью рот, взглянул на фосфоресцирующие стрелки летных часов. Пятнадцать минут третьего. Позднотища. Сейчас спать бы да спать…

…Человек, расположившийся метрах в трехстах от дороги, тоже посмотрел на часы, поднял винтовку и загнал патрон в патронник, громко клацнув затвором. Второй, стоящий у него за спиной высокий седой подполковник, крякнул и поежился.

— Холодновато нынче, — сказал он, поглядывая на стрелка.

Тот пожал плечами. Ему не было дела до холода. Во всяком случае, до ТАКОГО холода.

В эту секунду вдали мелькнули огоньки фар. Они скользнули по земле, уплыли вправо, затем, когда машина начала вползать на очередной ухаб, резко, как стилет, вонзились в черное небо и снова провалились вниз.

Стрелок медленно и спокойно вскинул приклад «СВД» [18] «СВД» — снайперская винтовка Драгунова. к плечу и приник к оптическому прицелу.

— Попадешь? — шепотом спросил подполковник широкоплечего снайпера.

Тот, не отрываясь от прицела, отвечал:

— Обязательно. При условии, что вы не будете бухтеть под руку.

Секундой позже до них донесся приглушенный звук мотора.

«Уазик» затрясло сильнее. Здесь ездили меньше, и грязевая жижа постепенно твердела, чтобы на утреннем солнце вновь растечься огромной лужей.

— Тут, что ли? — спросил сам себя шофер. — Или дальше? Черт его в темноте разберет.

— Дальше, — зевнув, сказал Муравьев. — Еще с полкилометра.

— А вы здесь уже бывали, товарищ полковник? — удивленно поинтересовался водитель.

— Бывал, чтоб ему. И осторожней, так твою рас-так, овраг справа.

— Это я заметил.

— Ну а раз заметил — не хрена балабонить. За дорогой вон лучше смотри.

Стрелок включил подсветку сетки прицела, сделал необходимые поправки, пощелкав колесиком, и несколько раз глубоко вдохнул.

Сивцов нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Сейчас он абсолютно не походил на того вальяжного мэтра, которого видел Алексей в кабинете Муравьева. Рядом с широкоплечим подполковник разом утратил весь свой лоск.

— Ну? — наконец выдохнул он. — Чего не стреляешь? Давай! Поздно будет.