Роман Антропов - Сыщик Путилин

Под угрозой имевшегося при нем оружия Путилин выбрался со спасенным графом из мрачного логовища иезуитов. Проведенное несколько позднее негласное секретное расследование уже не обнаружило в ужасном подземелье статуи Бронзовой Девы. Очевидно, ее немедленно куда-нибудь убрали или совсем уничтожили.

Шел двенадцатый час ночи. Москва, жившая в то время несравненно более тихой, мирной буколической жизнью, чем теперь, уже погружалась в первый сон. Тем более странным и непонятным могло показаться человеку, незнакомому с Первопрестольной, то обстоятельство, что в этот поздний час на тротуарах кое-где виднелись фигуры людей, спешно идущих в одном направлении — очевидно, в одно и то же место.

Эти припозднившиеся пешеходы, составляя порой небольшие группы, выплывали из сумрака ночи с Моховой улицы, с Тверской, с Театральной площади. Внимательно вглядываясь в фигуры спешивших куда-то людей, можно было немало подивиться разношерстности этой толпы. Рядом с дряхлой, ветхой старушкой, одетой почти в рубище, шел господин в блестящем цилиндре; там — бок о бок с бедно одетой девушкой в продранном жакетике и стоптанных башмаках выступала-плыла утиной походкой тучная, упитанная купчиха из Замоскворечья или с Таганки с чудовищно огромными бриллиантами в ушах; рядом с нищим калекой виднелся в поношенной шинели отставной военный. Какая поразительная смесь одеяний и лиц! Только огромный город-столица мог умудриться составить такой причудливый и прихотливый калейдоскоп.

Куда же направлялась вся эта толпа? Какая притягательная сила влекла ее, оторвав от отдыха и сна? Для не знающих Москвы это могло показаться мудреной загадкой, а для обывателей Первопрестольной было обычным, знакомым явлением. В одних из кремлевских ворот, Иверских, скромно приютилась знаменитая часовня с высокочтимой чудотворной иконой Иверской Божьей Матери. Вот на поклонение-то ей и стекаются со всех концов Москвы, днем и ночью, богомольцы-паломники. Над этой часовней будто вечно сияет незримый призыв: «Приидите ко мне все труждающие и обремененные, и Аз упокою вы…» Это своего рода московская христианская Мекка, православный Лурд.

Раздавленные жизнью, все те, кто изнемогает под непосильным бременем страданий и ударов судьбы, спешат в эту часовню, где в жарких молитвах перед любимой иконой жаждут найти облегчение и исцеление. Но не всегда чудотворная икона находится в часовне. Большей частью икона в разъездах, поскольку москвичи — в разных случаях и обстоятельствах — любят принимать икону на дому.

В особой большой карете, сопровождаемая священником и монахом, переезжает икона со двора во двор по заранее составленному маршруту, основанному на предварительной записи, совершаемой в конторе часовни. Во время отсутствия чудотворной иконы в часовне красуется, так сказать, ее копия. В таких случаях, когда самой чудотворной иконы нет в храме, религиозные москвичи-богомольцы терпеливо, целыми часами ожидают ее прибытия. И вот подъезжает знаменитая карета. Нужно видеть, с каким священным трепетом, высоким порывом бросаются паломники к своей святыне! Икону вносят, устанавливают на обычное место, перед ней совершаются краткие молебны, богомольцы прикладываются к ней, а потом икона вновь отправляется в свое бесконечное святое путешествие.

Так было и в эту памятную ночь, принесшую столько волнений духовенству и богомольцам Белокаменной. Около часовни виднелась уже порядочная толпа. Часть ее сидела на паперти храма, часть стояла, часть прогуливалась взад-вперед.

— А что, миленькие, Царица-то Небесная еще не прибыла? — шамкала ветхая старушка, охая и крестясь.

— Нет, бабушка, видишь, сколько народу ее дожидается.

И тут в ночном весеннем воздухе послышался тихий говор. Богомольцы, в особенности женщины, тихими понурыми голосами рассказывали друг другу о своих горестях, страданиях, заботах. Они облегчали — это была истинно русская, отличительно характерная черта — душу во взаимных излияниях.

— И ничего, милушка, не помогает?

— Ничего, родимая… Ко всем докторам обращалась: помирать, говорят они, придется тебе. Вот я удумала к Царице Небесной за помощью обратиться.

— И хорошо, матушка, истинно мудро придумала. Давно бы так…

Кто-то плакал нудными, тяжелыми слезами… Кто-то кричал страшным истеричным криком.

— Что это? Кто это? — спрашивали друг у друга ночные паломники.

— Девушку-кликушу привезли.

Время тянулось в нетерпеливом ожидании особенно медленно. Но вдруг толпа заволновалась.

— Едет! Едет! — раздался чей-то голос.

Все вскочили, насторожились. Действительно, с Тверской быстрым аллюром мчалась большая синяя с позолотой карета, знакомая каждому москвичу. Все ближе, ближе… И вот она уже перед часовней. Толпа бросилась к ней.

— Господа, господа, попрошу вас, не толпитесь, не торопитесь… Позвольте внести икону… — мягко обращался монах к богомольцам.

Милая, чуткая религиозная толпа послушно отстранилась.

— Царица Небесная! Матушка! — раздавался восторженный шепот.

Икону внесли в часовню. Вслед за ней в маленький храм хлынула толпа ночных паломников. Небольшой, весь залитый светом восковых свечей, храм не мог вместить сразу всех, жаждавших как можно скорее приложиться к святыне. Одни покупали свечи. Другие, опустившись на колени, уже погрузились в сладостный трепет жаркой молитвы.

— Радуйся, Пречистая… — начал молебен престарелый симпатичный священник, и вдруг голос его задрожал, пресекся.

Молебен остановился.

— Что с вами, отец Валентин? — испуганно прошептал монах, склоняясь к священнику.

Лицо того было белее полотна. Широко раскрытые глаза в ужасе были устремлены на высокочтимую чудотворную икону.

— Смотрите… смотрите… — лепетал старый иерей заплетающимся языком, простирая по направлению к иконе дрожащую руку.

— Что такое? В чем дело? О чем вы говорите, батюшка?

— Святотатство… святотатство…

В той молитвенно-религиозной тишине, какая царила в часовне, слова священника и монаха — несмотря на то что они были произнесены шепотом — были ясно расслышаны молящимися.

— Что случилось? О чем говорят батюшка и монах? Господи, что такое? — послышались испуганные возгласы.

Всем бросилась в глаза смертельная бледность, покрывшая лицо священника, всех поразило внезапное прекращение исполнения им акафиста ко Пресвятой Богородице. Толпа ближе придвинулась к духовным лицам. Какая-то взволнованная дама выскочила из часовни и истеричным голосом бросила тем, кто толпился на паперти: