Андрей Троицкий - Москва 1979

Но и отказаться невозможно, — перевод комсомольского работника в обком партии, — это очередная ступень карьеры, таковы правила игры: если предлагают шагнуть выше, — отказаться нельзя. Иначе тот же Круглов посмотрит на тебя как на зачумленного, иначе твоя карьера кончится плохо. Вместо Старой площади отправят на периферию, куда-нибудь очень далеко, за Урал, в холодный сибирский город, где девять месяцев зима, а остальное — лето…

На краю стола лежала книжица Леонида Ильича Брежнева "Малая земля" в красном переплете с злотым тиснением. Круглов перехватил взгляд посетителя, внимательно посмотрел на Бориса поверх своих бесполезных очков и спросил, строго и одновременно как-то по-доброму, по-отцовски:

— Надеюсь, читал?

Борис молча кивнул, он хотел сказать, что лично знает реального, настоящего автора этой книжки, того, кто "Малую землю" за Брежнева написал. Автор — хороший журналист, — это если судить по его деловым качествам, а по жизни, по судьбе, — сволочь последняя. Потому что только сволочь сможет так вот публично позориться, пачкать свое имя. Борис промолчал, но Круглов продолжал на него смотреть, ожидая какого-то ответа.

— Читал, конечно.

— Я дважды перечитывал, — Круглов задрал голову и посмотрел на портрет Леонида Ильича с холопской робостью, как пес смотрит на хозяина, вспоминая его тяжелую руку. — Поверишь, плакал? Неделю под впечатлением ходил. Даже месяц. Сильная вещь. Фронтовая правда.

Круглов врал легко и как-то убедительно, чувствовался профессионал. Борис поддакнул.

— Биография у тебя хорошая, — Круглов шумно отхлебнул из стакана. — Служил в армии, отличник боевой и политической подготовки. Комсорг роты. Со всеми вытекающими… Демобилизовался. Учился на подготовительном отделении историко-архивного института. Где познакомился со своей нынешней супругой… Однако решил изменить жизнь, бросил институт. Пошел в высшую школу милиции. Учился и работал оперативником в уголовном розыске. Выдвинут на комсомольскую работу. Сотрудник ЦК ВЛКСМ… Но вот вопрос: как же ты, отслужив в армии, так и не вступил в коммунистическую партию? Каждый сознательный молодой человек, каждый комсомолец должен поставить главной целью стать партийцем. А ты… Почему не вступал?

Сказать правду нельзя. Всю жизнь Борис шарахался от этой партии, как черт от ладана, всю жизнь считал, думал: чтобы стать хорошим сыщиком, сотрудником уголовного розыска, партия не нужна. Там держат не за партбилет, а за способность работать, находить преступников, а не хлопать в ладоши на партсобрании. Борис наперед знал, — обязательно спросят про партию, — и ответил как по писанному, с искренней прямотой.

— Да, в армии была возможность вступить в партию… Там это легко. Но я еще слишком молод был, сам толком не понимал, что мне нужно. Да, не понимал. Виноват. Позже осознал ошибку. Но исправиться было трудно. На работе очередь в партию. Сейчас я читаю лекции о международном положении, работаю в комиссии по борьбе с подростковой преступностью. В партийной организации отметили, что я веду большую общественную работу. И выдвинули меня кандидатом в члены партии. Через два месяца — партийное собрание. Кончается мой кандидатский стаж. Будут решать, достоин ли я стать членом партии. Вот так…

— Что ж, кандидат в члены партии — это уже кое-что. Отец у тебя фронтовик?

— Да, в составе Первого белорусского фронта воевал на Украине, под Харьковом. Дважды ранен, контужен. Инвалид войны. Награжден орденом Красной звезды и медалью "За отвагу".

— Хорошо… Но вот вопрос, — Круглов глянул на собеседника с веселым лукавым прищуром. — По анкетам ты русский. Но имя еврейское — Борис. Строго между нами: в твою родню какой-нибудь Абрамчик не затесался? Случайно, со всеми вытекающими?

— Евреев в роду нет. Мама в молодости находилась под влиянием своей родственницы, женщины темной, верившей в бога. А я родился в середине октября, на Бориса по церковному календарю. Поэтому и назвали Борисом.

Круглов в два глотка, — словно водку, — прикончил стакан чая, и весело посмотрел на Бориса.

— Хорошо, давай так. Через три месяца, как только вступаешь в партию, я сразу направляю бумаги в твой отдел кадров. И забираем тебя к себе. Засиделся ты в комсомольцах. Пора выходить на широкую партийную дорогу. Со всеми вытекающими. По рукам?

Круглов поднялся и протянул для пожатия широкую как лопата ладонь.

В этот субботний день Алексей Гончар явился на работу пораньше и стал листать бумаги, которые уже давно ждали своего часа. Он начал с досье Николая, — сына Вадима Егоровича Шубина. На нескольких фотографиях Николай смотрелся прекрасно, он мог играть в кино хороших парней, строителей новой жизни: рабочих, инженеров. Приятное лицо, прямой лоб, открытый взгляд голубых глаз, темные вьющиеся волосы. Надо думать, от девушек нет прохода.

Николай и вправду поступил в ГИТИС, в автобиографии написал, что мечтает стать режиссером, ни много ни мало вторым Тарковским. Отчислен с третьего курса за прогулы и нарушение дисциплины. В деле есть несколько докладных записок от нештатных информаторов. Пишут, что Шубин-младший погряз в пьянстве, он сквернослов и циник, играет в карты, принимал участие в пьяных оргиях на даче одного уже немолодого советского композитора, падкого до юных девушек. Занимался перепродажей фирменных шмоток, возможно, валютными спекуляциями.

Его вызывали в деканат, с ним беседовал начальник курса, заместитель ректора по учебной работе, — никаких результатов. Чашу терпения переполнил случай, когда староста группы получил стипендию на двенадцать человек, но не успел раздать деньги. Оставил их в физкультурной раздевалке, а Николай стянул все до копейки у него из портфеля. Кто-то видел эту сцену и донес. Конечно, отцу ничего не стоило замять ту историю. Но он ничего не сделал для спасения сына. Николая отчислили из института. Шубин старший устроил так, что его тут же загребли в армию, отправили к черту на рога, в заполярье, на какой-то остров, где была база пограничников.

В армии Николай перенес двустороннюю пневмонию, позже — получил травмы обеих ног, едва не ампутировали, — но ни отец, ни мать даже не побывали в военном госпитале. По возвращении из армии Николай, кажется, поменялся к лучшему, его восстановили в институте, стал учиться. Но однажды стащил у отца ключи от новой машины и разбил ее в хлам, сам чудом остался жив, — пьяным всегда везет. Шубин добился исключения Николая из института, избил его до полусмерти и выгнал из дома.

С той поры отношения отца и сына испортились окончательно и уже никогда не наладились. Николай перебивался случайными заработками, когда милиция допекала, — устраивался на работу, но ненадолго. Как и в прежние годы зарабатывает мелкой спекуляцией, перепродает фирменные вещи, редкие книги, часто выпивает. Николай поселился у обычной женщины, заведующей институтской лабораторией, которая старше его чуть ли не на десять лет, у нее ребенок от первого брака. Живут в двухкомнатной квартире в Чертаново. С отцом Николай почти не видится.