Эптон Синклер - Приобретут весь мир

К столовой была пристроена киноаппаратная. После еды на экране началась демонстрация фильма. Просмотр которого был обязательным для всех гостей, и Ланни задумался над этим. У него не было такого опыта обязательных посещений каких-либо мероприятий с тех пор, как он был учеником Академии Сент-Томаса в Коннектикуте и был обязан посещать часовню каждое утро. Было ли целью хозяина сделать искусство кино объектом поклонения? Было ли это средством поклонения милостивой леди, которая соизволила занять «Небесные апартаменты» в его дворце? (Миссис Уильям Рэндольф Херст жила в особняке в Нью-Йорке.) Возможно, случилось так, что в прошлые времена у какого-то гостя был ужасный вкус, и он пожелал прочитать вечернюю газету, пока шла демонстрация фильма с участием мисс Дэвис? Властелин этой усадьбы был человеком капризов и бешеного характера. Если его работник не понравится ему, он вышвырнет его без церемоний и больше никогда его не увидит. Ланни никогда не забывал историю, рассказанную ему одним из корреспондентов Херста за границей. Человека вызвали в дом хозяина в Нью-Йорке, и они говорили до полуночи. Хозяин, будучи голодным, отвел своего гостя в холодильник. Обнаружив, что он заперт, он не позволил себе остаться голодным, а снял красный противопожарный топор со стены и разнёс дверь.

Фильмом в эту субботнюю ночь была одна из тех комедий, которые стали известны как эксцентричные. Фильм еще не вышел на экраны, потому что, конечно, этот мастер бесконечной рекламы имел право на приоритет и никогда не рискнул бы показать своим гостям какое-нибудь старьё. Картина была сделана для публики, которая находила жизнь скучной и удручающей, и которая платила свои деньги только за то, чтобы как можно дальше отдалиться от реальности. Героиня этой истории была дочерью миллионера, который жил в доме с гостиной, похожей на железнодорожный вокзал, а герой был красивой мужской куклой, которая, как предполагается, была газетным репортером. Герой делал всё, чтобы сделать правдоподобной случайную встречу с дочерью миллионера. Молодая леди, одетая в каждой сцене в новый дорогой костюм, попыталась убежать от дорожного полицейского и оказалась в тюрьме под чужим именем. Репортер попытался вытащить ее, и в результате появилась серия абсурдных приключений, большинство из которых все киношные люди уже видели и сами создавали во многих предыдущих фильмах.

Короче говоря, это был стереотип, как и лица и жесты героя и героини. Репортер должен был быть бедным, но у его матери кухня была наполовину такая же, как и железнодорожная станция, и мать и сестры носили изящную одежду, а волосы уложены и не было ни одной неуместной детали, иначе сцена была бы вырезана. Ланни смотрел эпизоды, некоторые из которых Бродвей назвал бы фарсом, а о других отозвался бы с иронией. Люди там падали на спину или в пруд. Сцены закручивались в таком безумном темпе, как если бы продюсеры боялись, что, если они остановятся на мгновение, то у публики могло появиться время, чтобы понять, какую банальность им скармливали.

Ланни не мог сбежать. Он должен был это выдержать до конца. Но он не мог избежать мыслей о том, что видел. Он думал об этих мужчинах и женщинах, обо всех важных личностях и о какой-то ответственности. Каковы были их мысли, когда они смотрели это зрелище? По их собственному слову это была «чушь», и последнему человеку из них это должно быть ясно. Кто-то здесь поставил это, чтобы заработать деньги. Другие будут думать, сколько это принесёт? И размышляли, есть ли там что-нибудь, что можно извлечь оттуда, идеи, которые можно использовать, актеры, писатели, которых можно было бы нанять?

Ланни знал формулу, которая всё объясняла, это было «то, что хочет публика». Публика, по мнению киномагнатов, не имела ни сердца, ни совести, ни мозгов. Публика не хотела ничему учиться, она не хотела думать, она не хотела улучшать себя или видеть своих детей лучше себя. Публика просто хотела забавы на самом низком уровне. Она хотела увидеть, что жизнь стала смешной от гротескных неудач. Она хотела наслаждаться богатством, независимо от того, как оно было получено или как потрачено впустую. Прежде всего, она хотела увидеть, как подростки находят свою пару, целуются и готовятся жениться, как юноша встречает девушку! Предполагалось, что они будут счастливо жить после, хотя никогда не было показано, как это чудо будет достигнуто. А уровень разводов в Америке постоянно возрастал.

Эти правила выражали безграничный цинизм в отношении человеческой природы, и неверие превращалось в веру. Это было презрение, вызванное приступами жадности. Это была измена душе человека, возведенная в систему бизнеса, организованного, систематизированного и распространенного во всех уголках земли. Этот особый «лакомый кусок сыра», одна из тех фраз, которые Ланни узнал накануне вечером, предлагался миру, шатающемуся на краю пропасти. Пока шёл предварительный закрытый просмотр кинофильма, Лондонский мост мог быть взорван, а Британская империя обрушиться. Прежде чем закончится демонстрация фильма, сама Америка могла вступить в борьбу за свою жизнь. Но толпа все равно будет хохотать, когда «дама» получит шлепок по «попе».

Ланни подумал, что не случайно Херст искал убежища в этом экранном мире. Его личность и его жизнь были воплощением той же измены человеческой душе. Более полувека его газеты скармливали скандалы и убийства американской публике. Он устраивал психологические ловушки для их пенни и центов, и поскольку эти ловушки сработали, его презрение к жертвам было подтверждено. Так он накопил второе по величине состояние в Америке, и когда он получил его, то не знал, что с ним делать, кроме как построить эту карикатуру на дом, эту самую дорогостоящую свалку на земле. Вот она, и он приглашает сюда свору придворных и подхалимов и развлекает их, показывая им карикатуру на самих себя, на мир, пустой и ложный, как и сам Сан Симеон. Самый невероятный факт — так думал президентский агент — он заставил их взглянуть на это! Он сунул их нос в их же блевотину! Неужели он их так ненавидел?

Хозяину рассказали о его новом госте, и после показа фильма Ланни предложили посмотреть кое-что из специальных сокровищ в этом доме. Так Ланни узнал новую сторону этого странного человека. Он действительно любил красивые вещи. Но не тех, кто их производил. Во время пребывания в Сан Симеоне Ланни не встретил ни одного художника, и он видел очень мало предметов искусства, созданных ныне живущими людьми. То, что любил Херст, были вещами, которыми можно восхищаться, показывать и, прежде всего, обладать. Он открыл ключом специальный шкаф и достал редкую вазу из венецианского стекла. Это было что-то чудесное, густой зеленый цвет, переходящий в цвет облачного, полупрозрачного молока, и если держать вазу на свету, её цвета дрожали и переливались, как будто она была живая. «Когда у вас есть что-то подобное», — заметил владыка Сан Симеона, — «вы испытываете удовольствие, которое вы переживаете, вы думаете об этом как о друге».