Эптон Синклер - Приобретут весь мир

Когда он упомянул, что то или это было в витринах, ответ был: «Но это не для продажи». Когда извращенный иностранец продолжал: «Зачем держать их там?» один продавец ответил: « Polizeilich empfohlen» , что довольно странно звучало для иностранного уха, буквальный перевод означал: «Рекомендуется полицией». Это поразило Ланни как характерное нацистское явление. Полиции не нужно было приказывать, было достаточно, если бы они «рекомендовали», чтобы витрины были заполнены. Некоторые лавочники хотели избежать неприятностей, установив небольшую надпись рядом с товаром: «Не для продажи»!

Но много и свободно было музыки. В любой день можно было услышать трёх Б, Баха, Бетховена и Брамса. Но только одного М-Моцарта, но никогда Мендельсона, которого нельзя терпеть за еврейскую пустоту и легкомыслие, ни Малера за еврейскую претенциозность. Ланни отправился на дневной концерт и обнаружил, что там собрались люди, преисполненные благоговения. У него могли быть свои эмоции и собственные мысли, но они не могли быть счастливыми, потому что в его душе было безграничное нескончаемое горе за Германию, которая была убита или убивалась изо дня в день. Горе за все памятники старой немецкой цивилизации, которые были выбиты из существования, и за всех потенциальных Моцартов и Бетховенов, которые были убиты на полях сражений далеко от дома. Больше всего он оплакивал себя, потому что он, Ланни Бэдд, который так любил немецкую культуру, теперь должен был ненавидеть её и делать все, что в его силах, чтобы довести её до разрушения. Были ли у кого-нибудь еще в этом симфоническом зале такие же мысли, когда звучал трагический похоронный марш Героической симфонии Бетховена? И если в теории телепатии что-то есть, то мозговые волны этого иностранного гостя должны были создать грохот!

Возвращение в отель и ужин с одним из клиентов Ланни, пожилым коммерсантом, который любил прекрасные картины. Ланни догадался, что тот нуждается в средствах. И, конечно, по своей внешности и поведению клиент нуждался и в ужине. Возможно, Ланни сможет взять с собой картину. Он попросит оберста Фуртвэнглера о разрешении и, вероятно, получит его. Они договорились о цене, и Ланни увидел, как старый джентльмен вышел на улицу в затемнение, он рано ложился спать, так как всегда ожидал воздушный налёт, а пользоваться убежищем было рекомендовано полицией .

Британские бомбардировщики покинули свою родину примерно в сумерках. Они стали осторожными после полутора лет конфликта с Люфтваффе и зенитными орудиями, которые окружали каждую цель Германии. Если бы они направлялись в Центральную или Восточную Германию, они пролетели бы над Северным морем и появились бы с неожиданной стороны. Казалось, что их цель заключалась в том, чтобы лишить хороших немцев их сна, потому что они бомбили один город, а затем другой. Они должны были быть над Берлином вскоре после полуночи, но они это тоже изменили. Все хорошие берлинцы теперь спали в нижнем белье и держали под рукой туфли, брюки и пальто.

Они громко проклинали злонамеренного врага, называя его врагом человечества, возвратом к варварству, монстром из ада. Ланни, слушая, хотел бы спросить: «Вы никогда не слышали о Гернике и Мадриде, Варшаве и Роттердаме, о Лондоне и Ковентри?» Но, конечно, он не мог говорить таких слов, и он даже не говорил ни слова о том языке, который, к сожалению, назывался английским, а не американским. Он рычал своими «р» и рокотал задненёбными звуками, чтобы ни один лавочник, официант или другой скромный немец не сообщили о нём, как о шпионе.

И вот в предрассветные часы завыли сирены. Ланни ввинтился в свои одежды и побежал вниз по трём из пяти лестничным пролетам гостиницы Адлон , и еще по одному в подвал. Пользоваться лифтом было запрещено. Для гостей была хорошо оборудованная комната с удобными креслами. Никого из обслуги там не было, и, предположительно, для них было отдельное убежище. С Ланни произошёл интересный случай, потому что рядом с ним устроился пожилой джентльмен в форме румынского генерала. У него были седые усы, и поверить в это или нет, нарумяненные щеки. Его фигура указала, что он носит корсет. Он сидел прямо, как столб, демонстрируя всему миру, что у него нет ни капли страха, а также что он не хотел заниматься случайным разговором. В его лице было что-то смутно знакомое, и Ланни продолжал украдкой поглядывать на него. В ходе своей карьеры в обществе, которая началась в ранней молодости, он встречал столько офицеров, одетых в разные великолепные мундиры. Наконец, он подошел к нему, и, наклонившись, прошептал: «Простите меня, но разве вы случайно не капитан Брагеску?»

«Генерал Брагеску», — ответил другой с тяжелым акцентом.

— Вы были капитаном, когда я знал вас, сэр. Меня зовут Ланни Бэдд, а мой отец — Роберт Бэдд, который был европейским представителем Оружейных заводов Бэдд.

«Ой!» — воскликнул другой. И затем: «Ой!» еще раз. — «Вы тот маленький мальчик, который брал меня на рыбалку с факелом!»

«И вы пронзили большую зеленую мурену», — сказал Ланни. — «Опасное существо. А вы рассказывали мне, как ловят осетров в устье Дуная и вырезают из них черную икру и бросают живую рыбу обратно в воду».

Так великий человек стал приветливым, и они весело провели время, даже когда бомбы падали не так далеко, а люди кругом чувствовали раздражение. Капитан посетил Бьенвеню, чтобы заключить сделку. Что это было? О, да, автоматические пистолеты! И он остался там на пару дней, и подумал, что мать Ланни самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Он не упомянул об этом сейчас, но он был очень разочарован, обнаружив, что она не идет автоматически в дополнение к пистолетам. Его развлекал живой и разговорчивый маленький мальчик, уже светский человек, привыкший действовать в любой социальной ситуации. Прошло более четверти века, но все это вынырнуло из глубочайшего океана памяти. И прежде чем они вернулись спать, генерал, который был в Берлине представителем нового фашистского правительства своей страны, рассказал этому благожелательному американцу все о том, как был ликвидирован государственный переворот, и какие территориальные вознаграждения были обещаны его Родине.

Штабная машина привезла Ланни в аэропорт Темпельхоферфельд, который теперь, конечно, был военным аэродромом. Но в этом не было ничего секретного, это была одна из достопримечательностей Берлина и не могла быть замаскирована. Только когда посетителя вывезли на поле и посадили на место второго пилота истребителя, вежливый молодой офицер передал ему в руки небольшую повязку из черной шелковой ткани с двумя эластичными ремнями сзади. «Verzeihung, Herr Budd» , — сказал он, и Ланни ответил: « Danke sch o n » , и стал накладывать её на глаза, которые повязка полностью закрыла. « Richtig ?» — спросил офицер, а другой ответил: «О.К.». Офицер добавил: «Пожалуйста, не прикасайтесь к ней ни при каких обстоятельствах». Ланни ответил: «Я понимаю».