Александр Беляев - Покушение

На следующий день оберст-лейтенант Гюнтер объявил на совещании офицеров, что особая зона вокруг полигона ликвидируется и «все возвращается на круги своя». В тот же день Шефнер встретился с Ермиловым. Вернул ему хвостовую часть «панцеркнакке» и сказал:

— Сегодня же отпрашивайся у Вёлера к молодой жене. Сообщение я подготовлю. Передашь его Зое вместе с осколком.

— Где я вас увижу? — спросил Ермилов.

— В столовой. Я буду обедать поздно, в четыре часа.

— Понял, — ответил Ермилов и побежал к шарфюреру.

Вёлер будто бы ждал его.

— А, молёдой мушь, — мягко подшепётывая, по-русски проговорил он. — Ты хотишь к молёдой шене?

— Так точно, герр шарфюрер, — отчеканил Ермилов.

— Когда хотишь?

— Если можно, сегодня после обеда, герр шарфюрер.

— Мошно. Теперь все мошно, — разрешил Вёлер. — Ты веть не отгулял тфа тня.

— Так точно, герр шарфюрер.

— Я отпускайт.

— Благодарю, герр шарфюрер, — поблагодарил Ермилов и вышел из комендатуры.

Шефнер тем временем готовил сообщение для «триста тридцать третьего». Он переписывал его несколько раз. Но все получалось очень длинно. В конце концов уложился в полстраницы.

— Ты же знаешь, что тут происходило? — спросил он Ермилова.

— Конечно, знаю, господин майор. Все знают. Что мы, слепые, что ли? — ответил Ермилов.

— Тогда подробно расскажешь все на словах. А тут только самое главное. Но это ни в коем случае не должно попасть в чужие руки, — предупредил Шефнер.

— Можете не беспокоиться, господин майор, — заверил Ермилов.

— Лещук и этот с ним — не вернулись?

— Никак нет, господин майор.

— Будьте осторожны, — напутствовал «старшего полицая» Шефнер.

Ермилов и сам чувствовал, что ухо надо держать востро, а смотреть в оба. Непонятно было, где пропадал со своим дружком Лещук. Да и улыбка на роже герра шарфюрера тоже сразу показалась Ермилову подозрительной. Что-то уж больно быстро его отпустил. Да еще вспомнил, сколько он недогулял. Очень уж стал добреньким. С чего бы это? С этими мыслями Ермилов и отправился в поселок.

Дорога за те дни, что они находились на особом положении, просохла. По ней было приятно идти. В пути Ермилов особо никаких подвохов не ожидал. Но на всякий случай сообщение майора обернул вокруг гранаты, а сверху обмотал проволокой. Но по дороге с ним действительно ничего не произошло, и он благополучно добрался до места. Однако в поселок не зашел и в дом к «молодой жене» не нагрянул. А обошел поселок со стороны леса и к Зоиному двору подобрался овражком. Этот маленький маневр он придумал, как только вышел с полигона. Его не оставляло предчувствие, что за Зоей следят и именно эти двое: Лещук и Свиблов. Ермилов прокрался к плетню и, раздвинув хворостины, пролез в огород. Тут, в правом дальнем от дома углу, за кустами малины и смородины была сооружена фанерная будка, служившая душевой. Над будкой громоздилось обыкновенное корыто с вделанным в его дно раструбом от лейки. За день солнце неплохо нагревало воду в корыте. И вечером после напряженного трудового дня, как это было до войны, под душем приятно было пополоскаться. В эту будку и залез Ермилов. И затаился. Тут он провел вечер. Тут его застала ночь. Она была светлой, теплой, тихой. Ермилов внимательно вглядывался во все углы двора, во все поленницы, за которыми можно было спрятаться, но никто не нарушал покоя. Ермилов тем не менее и дальше решил себя не обнаруживать. Он вылез из будки, осторожно пробрался вдоль плетня к задней стенке хлева и забрался по ней на сеновал. Спустился с него уже с другого конца в сени и постучал в дверь. Зоя, будто только этого и ждала, сразу спрыгнула с кровати, босиком прошлепала к дверям.

— Кто тут? — испуганно спросила она.

— Я это, Зоя, Ермилов, — негромко отозвался «молодой муж».

— Гаврилыч? — не поверила Зоя.

— Да я, я. Открывай, не бойся.

— Ты один? — отодвинула Зоя засов.

— А с кем же мне еще быть? — входя, усмехнулся Ермилов.

— Как же ты тут очутился? — ничего не могла понять Зоя.

— Ну как, как? Известно как: через сеновал, в сени и к тебе. Где Лещук?

— Ой, Гаврилыч, какой же ты сообразительный, что через крыльцо не пошел. Ведь они оба глаз с меня не сводят, — ответила Зоя.

— Откуда ж они наблюдают?

— Из дома напротив. Они за мной, а я за ними. Меня Настя предупредила, что Лещук с этим своим от нее ушли. Сказали, что на полигон возвращаются, а сами к соседке напротив. К бабке Анфисе. И как засели там, так и сидят.

— Значит, я как в воду глядел, знал, что так будет. Я ведь еще засветло вчера пришел. И в душе спрятался. За домом наблюдал. Думал, может, они, как зимой, под окнами где или за поленницей. А они, значит, Анфисину избу в НП превратили…

Ермилов присел за стол.

— Да ты раздевайся. Сними сапоги. Как хозяину положено. Я тебя сейчас покормлю, — засуетилась Зоя.

— Погоди, — остановил ее Ермилов. — Если такая ситуация, то, может, мне тут лучше не рассиживаться, а так же тихо да назад. А вот как с донесением быть?

— А оно есть?

— Еще какое. Майор даже на бумаге кое-что записал, — сказал Ермилов, достал гранату, размотал проволоку, развернул сообщение для «триста тридцать третьего» и передал его Зое.

Зоя быстро прочитала написанное.

— Живодеры, убийцы, проклятые. Ты видел все это? — спросила она.

— Как убивали, не видел. Слышал, что рассказывали те, кто убитых закапывал. Обгорели все, как головешки. На них, говорили, аж кожа полопалась… Майор велел обо всем остальном тебе рассказать, о чем он сам не написал.

Зоя присела за стол, напротив.

— Рассказывай.

Ермилов сообщил обо всем, что произошло на полигоне во время отсутствия Зои, и положил перед ней осколок «панцеркнакке».

— Это тоже надо в отряд передать. Чтобы в Москву послали.

— Как же передашь, если с меня глаз не спускают… Вере в такой обстановке ко мне заходить нельзя.

— А Настя еще зайдет?

— Ей передавать сообщение я не имею права, — объяснила Зоя, взяла спички и сожгла написанное Шефнером.

— Так он же сказал, это отдать надо, — испугался Ермилов.

— Не беспокойся. Я все запомнила. Так надо, — ответила Зоя. — Но как мне встретиться с Верой?

Ермилов задумался.

— Обдурить этих как-нибудь надо. Или споить, — решил он.

— Как я их обдурю, если ты собрался уходить?

— Значит, останусь. Вместе что-нибудь придумаем. Брось-ка зипун какой на печку. Прилягу я. Глаза что-то слипаются, — признался Ермилов.

— Да ты поешь, Гаврилыч! В печке картошка с постным маслом еще не остыла, — предложила Зоя.

— Посплю сначала. А уж потом, — зевнул Ермилов и, сняв сапоги и тужурку, полез на печь.

Утром, предварительно обсудив с Зоей, что и как делать дальше, Ермилов в сапогах, шароварах и рубахе вышел с топором в руках во двор и как ни в чем не бывало принялся за старые, не поддавшиеся женским рукам чурбаны. Играючи всаживал топор в полено, легко поднимал его над головой и с силой опускал топор обухом на плаху. Два-три таких удара — и непокорный чурбан разлетался пополам. А Ермилов брался за следующий. Колол и искоса поглядывал на окно Анфисиной избы. Поглядывал — и увидел то, что хотел увидеть. С противоположной стороны улицы на него уставились, вытаращив глаза и явно не веря им, Лещук и Свиблов. Выражения их лиц были настолько откровенны, что Ермилов чуть не рассмеялся. Ясно было, что прозевали они его, не заметили, как он пришел. И теперь от досады и злости потеряли всякую маскировку и осторожность. А Ермилов, дав им вволю наглядеться на себя, воткнул вдруг топор в плаху и, пристально смерив взглядом обоих полицаев, пошел к ним. И уже с середины улицы приветливо окликнул их: