Тереза Бреслин - Печать Медичи

Что же, я нажил себе врага, зато письмо было теперь в моих руках.

Это было первое письмо.

Конечно, я не мог прочесть его.

Но я узнал имя, стоявшее внизу, под последней строчкой.

Элизабетта.

Все это время я хранил письмо у себя на груди. Салаи продолжал следить за мной, и я понимал, что он стащит его у меня при первой возможности. В ту пору был январь, и приближалось время праздника Крещения, а значит, и время подарков от маэстро всем слугам и подмастерьям. Я попросил, чтобы он подарил мне кошелек, который я мог бы носить на поясе и хранить в нем деньги и другие свои мелкие сокровища. Получив желанный подарок, я целый месяц носил письмо в кошельке и наконец нашел человека, который смог его мне прочесть.

Это был старик, которого звали Левым Писцом.

Он сам так себя называл — возможно, потому, что писал левой рукой. И именно это обстоятельство в первую очередь привлекло к нему мое внимание. Как-то раз, почти через год после моего появления во Флоренции, мне случилось оказаться на другом берегу реки. Я шел со стороны церкви Санто-Спирито к мосту Понте Веккьо, когда заметил его. Он сидел, удобно устроившись в маленькой нише у подножия башни, расположенной перед самым мостом. Заняв эту нишу, он получил весьма выгодную позицию для торговли своим ремеслом. В ней хватало места, чтобы усесться, поставив на колени ящик с письменными принадлежностями и опершись спиной о стену, — так было удобнее писать. Я заметил сразу, что он держит перо в левой руке. Но писал он не справа налево, как мой хозяин, у которого слова лились свободно и он мог сразу видеть написанное и читать его по мере написания. Этот писец-левша писал слева направо, согнув руку крючком; написав что-либо, сразу убирал бумагу в сторону.

Я замедлил шаг, чтобы хорошенько разглядеть его. Это был старик, уже совсем седой, похожий на прочих бесчисленных мелких торговцев и ремесленников, пытавшихся что-то продать на запруженных толпами улочках у реки. Уже миновав его, я вдруг вспомнил о письме Элизабетты, хранившемся в кошельке у меня на поясе, и мне пришла в голову одна мысль. Я повернулся и остановился в нескольких шагах от писца. Склонив голову, он трудился над какими-то бумагами. Прежде чем обратиться к нему, я с минуту наблюдал за его работой.

— Эй, писец! Вижу, ты ловко пишешь! А читать ты умеешь?

— А вот ты, мальчик, читать явно не умеешь! — ответил он. — Потому что если бы ты умел читать, то увидел бы, что вот на этой табличке, — он показал на клочок бумаги, пришпиленный к стене над его головой, — написано: «Sinistro Scribe. Читаю и пишу. Аккуратно и деликатно».

— Sinistro Scribe… — повторил я. — Левый Писец? Откуда ты взял это имя? Я вижу, что ты — левша. Но хотя по-флорентийски «левый» и будет «синистро», левшей здесь обычно называют «манчино»…

Он взглянул на меня с любопытством.

— Каков мальчишка, а? Не умеет читать, но при этом разбирается в тонкостях языка! — прицокнув языком, промолвил он. — Как твое имя?

— Маттео.

— Если бы ты был более наблюдательным, Маттео, то непременно заметил бы, что я сижу с левой стороны башни, расположенной на левом берегу реки.

Я оглянулся и сообразил, что так оно и есть.

— Это имя забавное, оно мне нравится, — продолжал он. — А когда ты хочешь продать какой-нибудь товар или услугу, всегда лучше иметь имя, которое выделяло бы тебя среди прочих.

— Понимаю! — ответил я.

— А я понимаю вот что. — Он посмотрел на меня более внимательно и продолжил: — Передо мной мальчик. Причем мальчик-слуга, поскольку обут в сандалии, которые стерты от постоянной беготни по самым разным поручениям. Но на поясе у тебя отличный кожаный кошелек. Вероятно, это подарок от хозяина, и получен он совсем недавно, на праздник Крещения Господня. А еще я вижу, что, разговаривая со мной, ты не отнимаешь руки от своего кошелька. Хмм… — Театральным жестом он потрепал свою бороду. — И я могу также гарантировать, что помимо нескольких монет там есть кое-что еще. Я полагаю, мастер Маттео, что в этом кошельке у вас… письмо!

Я поспешно сложил руки на груди.

— Ага! — с триумфом воскликнул он. — Верная догадка!

— Ничто не ускользнет от глаз Левого Писца!

Старик был так доволен собой, что я не мог не улыбнуться вместе с ним.

— Более того, — добавил он, — я могу также гарантировать, что письмо это от девушки и ты не хочешь признаться друзьям, что понятия не имеешь, о чем в нем идет речь. — Он протянул руку. — Дай же мне флорин, и я прочту тебе твое письмо!

— Флорин! — воскликнул я с неподдельным ужасом. — Да у меня в жизни таких денег не водилось!

— Ну тогда полфлорина, — проворчал он. — Хотя ты и обманываешь такого безобидного старика, как я!

— Полфлорина — это недельный заработок мастерового, — возразил я, продолжая торговаться. — Столько не платили даже Брунеллески, а ведь он построил купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре!

— Неужели я хуже любого другого ремесленника? — вопросил старик. — Это я-то, получивший образование в монастыре Святого Бернара у преподобного брата Ансельмо? Того самого брата Ансельмо, чья рукописная мастерская знаменита красотой своих рукописей во всем христианском мире? Да мое мастерство каллиграфа уступает только его собственному мастерству!

— Да меня вовсе не интересует твое мастерство каллиграфа, писец! Мне-то придется платить за твой талант чтеца!

— А он оплачивается по меньшей шкале, не правда ли?

— Почему моя ставка должна быть меньше, чем ставка любого другого ремесленника в этом городе?

— Полфлорина за две минуты работы? Даже моему хозяину столько не платят!

— А кто же этот «хозяин», что продает свой труд столь дешево?

— Леонардо да Винчи.

— Ну ты и врунишка! Я никогда не поверю, что божественный Леонардо стал бы держать у себя на службе такого безграмотного бродягу, как ты!

Я вспыхнул и повернулся, чтобы уйти.

Писец удержал меня, подняв костлявый палец.

— Постой, мальчик. Не обижайся. Далеко не каждому дано читать и писать. Иначе как бы я зарабатывал себе на жизнь?

— Покажи-ка мне письмо. Если оно не слишком длинное, я, так и быть, прочту его тебе по специальной цене!

Поколебавшись немного, я вытащил из кошелька письмо Элизабетты.

— Да тут всего одна неполная страничка! Что же ты сразу не сказал? — Он кинул взгляд на мой кошелек. — А сколько вообще у тебя денег?

Вытащив свободной рукой грош, я протянул его писцу.

— Это все, что у меня есть.

— А мне показалось, что там звякнуло что-то еще.

— Бери, что дают, или я пошел.

Я сделал вид, что собираюсь положить и грош, и письмо обратно в кошелек.

— Ну ладно, ладно, — сдался он. — Пусть нынче ночью я умру с голоду, а ты в это время получишь в доме своего хозяина ужин из девяти блюд!