Тереза Бреслин - Печать Медичи

— Не буду вас смущать своей слабостью, мессер Леонардо. Оплакивая дочку, я выплакала уже все слезы.

После небольшой паузы хозяин спросил:

— Скажите, донна Лиза, супруг ваш согласен на это?

— Мой супруг — очень добрый человек.

Я вспомнил, как Франческо дель Джокондо ласково гладил ее по голове в монастырском дворике.

— Я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно поработать, — сказала она, — и пойду пока поговорю с мужем.

После того случая прошло не так много времени, и однажды Франческо дель Джокондо пришел к хозяину и попросил написать портрет его жены. Я слышал, как он говорил хозяину:

— Моя жена так убивается, что я боюсь за ее жизнь. Она не выходит из дому. Почти не притрагивается к воде и пище.

— Не играет на лире, не поет, не читает. Вы — единственный человек, с которым она говорила с тех пор, как нас постигло это горе. — Тут он взглянул на меня. — Вы да еще этот мальчик. Умоляю вас, мессер да Винчи. Если бы вы только согласились приходить к нам домой, я бы заплатил любую сумму, какую вы пожелаете. Если бы вы только согласились заглядывать раз в неделю, хоть на часок! Она так глубоко погрузилась в себя, что я не могу найти иного способа, чтобы спасти ее.

Вот почему я прекрасно знал, где может находиться мой хозяин в то утро, когда побежал по флорентийским улицам, чтобы позвать его в зал Совета. И я нашел его там, где и ожидал, — в маленькой комнатке, открывавшейся во внутренний дворик дома. Здесь он оборудовал себе студию и работал над портретом донны Лизы уже около двух лет.

Услышав мое сбивчивое сообщение, хозяин тут же извинился перед донной Лизой, и мы поспешно покинули дом торговца и поспешили по лабиринту городских улиц к Палаццо Веккьо. Я едва не бежал за ним — там, где мне приходилось делать два шага, ему хватало одного.

В зале царил хаос.

Ученики и художники сновали по лесам со свечами, тряпками и кистями. Фелипе — этот обыкновенно хладнокровный и деловитый эконом — бегал взад и вперед, размахивая руками. Грациано же вообще был вне себя: то вопил на подмастерьев, то сам бросался исполнять свои же распоряжения.

Салаи молчал, как будто от потрясения потерял дар речи, а Флавио скрючился в углу, словно ожидая побоев. Едва мы вошли, к нам с воплем бросился заливающийся слезами Зороастро:

— Что делать? Смесь не сохнет! Что нам делать?

Оказавшись посреди всеобщего замешательства, хозяин пытался трезво оценить ситуацию. Краска на верхних ярусах потекла вниз и уже попала на готовые части фрески. Хотя жар от жаровни и замедлил этот поток, краска неумолимо продолжала стекать.

— Поднимите огонь выше! — приказал хозяин.

— Но… — попытался что-то возразить Зороастро.

Хозяин остановил его и решительно прошел вперед.

— Придется послать за дровами, — сказал Фелипе. — Наш запас иссяк!

— Да у нас здесь и так полным-полно дерева! — мрачно ответил хозяин.

Он скинул с себя плащ, схватил топор, брошенный на пол Зороастро, и твердыми шагами направился к лесам.

— Помоги-ка, Маттео! — бросил он мне на ходу и начал рубить опору с одной стороны.

Я перевел взгляд с его лица на лица Фелипе и Зороастро. Когда до Фелипе дошло намерение хозяина, на его лице отобразился ужас. Маэстро вытащил из лесов короткую доску и велел мне подбросить ее в огонь.

— За это надо будет платить! — возмутился Фелипе. — Городской Совет был очень строг во всех пунктах контракта!

— Дерево и весь материал, из которого изготовлены леса, нужно будет вернуть или же возвратить его стоимость.

— Тогда пусть приходят и забирают. Зато, роясь в угольях, смогут поджарить свои жадные пальчики, привыкшие к звонкой монете.

Маэстро взмахнул топором и с сокрушительной силой нанес удар по одной из распорок.

Фелипе в страхе отступил.

Хозяин ослабил перекладину. Выдернув ее из гнезда, швырнул в жаровню.

Зороастро бросился к нему:

— Жаровня стоит слишком близко к стене! Это опасно!

— Пускай.

— Огонь испортит уже законченную работу!

— Пускай, говорю тебе! — рявкнул маэстро. — Разве ты не знаешь, что флорентийцы обожают костры? Разве много времени прошло с тех пор, как, наслушавшись проповедей своего великого пророка Савонаролы, они развели на площади несколько костров и кинулись сжигать в них шедевры великолепного искусства? А еще через год сожгли того человека, который приказал им сжечь то, чем они так гордились! Так пусть же у них будет еще один костер! — Он схватил кусок дерева и разрубил его топором. — Только на этот раз огонь будет пылать прямо в зале Совета! А ну, отворите все окна и двери! Едва они почуют запах огня и услышат, как трещит пламя, мигом прибегут сюда поглазеть на пожар! Ведь они всегда так делают!

С ужасом и отчаянием мы смотрели, как он швыряет дрова в жаровню. Огонь разгорелся, и пламя устремилось вверх огромными алыми языками. Оно высветило фигуры людей и лошадей на стене; казалось, они корчатся в адских муках.

При приближении врага, угрожавшего поглотить ее, краска на верхних ярусах пошла рябью. Неужели сработает?

Неужели мощный огонь подсушит краску и штукатурку?

И в этот момент раздался пронзительный крик Флавио — такой крик, какой называют криком души:

— А-а-а! Смотрите!

В колеблющемся свете огня мы увидели, что нижняя часть фрески начала покрываться пузырями. Зороастро бросился к стене, но Грациано оттащил его назад. Все мы, кто был в это время в зале, должны были просто наблюдать. Никто уже ничего не мог сделать, восстановить фреску было уже невозможно. Огонь трещал и сыпал искрами, не зная пощады. А мы стонали и в ужасе прижимались друг к другу. Треск пламени и его жар лишь усиливали наш ужас перед безжалостным чудовищем, разрушавшим великий шедевр. Выражения лиц погибающих воинов почти точно соответствовали выражению лиц художников, на глазах у которых гибло их творение.

Только когда жаровня уже не могла больше вмещать дрова, хозяин остановился. Фелипе тут же взял его под руку и отвел в дальний угол зала. Не боясь обжечься, Зороастро подбежал к жаровне и с помощью одного из кузнечных инструментов оттащил ее от стены. Все остальные, двигаясь замедленно, точно монахи в похоронной процессии, начали подбирать валявшиеся вокруг вещи. Никто не произносил ни слова. Я подошел к столу, на котором мы держали еду, взял большой кубок и налил в него изрядную порцию вина. Добавил туда немного корицы, потом взял кочергу, сунул ее в огонь, а через минуту вытащил и опустил в жидкость. Потом взял табурет и понес его хозяину вместе с подогретым вином. Когда я поставил табурет перед ним, он взглянул на меня, словно не узнавая, однако с готовностью опустился на табурет. Я протянул ему кубок, и он вдохнул аромат горячей корицы. Закрыл глаза рукой. Потом схватил кубок и осушил его. Я опустился перед ним на колени.