Ефим Друц - Волки

— Скажи мне, доченька, — спросила она у девочки, — где может быть человек, которого я ищу? Ты ведь знаешь, о ком я тебя спрашиваю?

— Знаю, мама, — ответила Рубинта. — Его зовут Митя. Этот человек интересует тебя?

— Да, он! Ты скажешь мне, где я смогу отыскать Митю? Может быть, цыгане убили его, или он погиб от другой руки?

— Нет, мама, он жив!

— И ты знаешь, где он? — спросила Ружа. — Скажи мне.

Она посмотрела на Рубинту и увидела, как глаза девочки расширились, словно от напряжения (так всегда было, когда она предсказывала что-то), потом Рубинта как бы заглянула в пространство, выбирая из него только то, что ей одной было необходимо, и, помолчав немного, сказала:

— Большая река, одетая в камень, течет среди каменных домов. И большой дом стоит у реки, а вокруг него площадь, усаженная деревьями. И там есть скамейки, а на одной из них сидит тот человек, которого ты ищешь.

— Как же я найду этот дом и эту площадь? — спросила Ружа.

— Там собираются люди, которые рисуют картины, — сказала Рубинта, и Ружа поняла, где это место.

Когда она появилась возле лавочки, на которой сидел Митя, тот даже привстал от неожиданности.

— Ты здесь? Как ты меня нашла?

— Это все Рубинта, — сказала Ружа. — Ты ведь веришь в то, что она может сделать все?

— Верю, — ответил Митя, и, помедлив, добавил: — Тебя прислали рома что-то передать для меня?

— Нет, Митя, — ответила Ружа. — Никто меня не присылал. Я сама искала тебя. Цыгане не знают, где ты. Хотя, я думаю, ты можешь вернуться к ним. Все потеряло свой смысл. И Седого больше нет. Умер Седой.

— Откуда ты знаешь? — спросил ошеломленный Митя.

— У цыган везде свои люди. В тюрьме Седой умер. А те, которые были с ним в деле, убиты нашими. Так что все кончено, и ты никому не причинил зла: ни своему другу, ни цыганам. Твоя душа чиста перед всеми.

— Нет у меня больше души, Ружа, — сказал Митя, — пусто внутри. Все перегорело, и осталась одна пустота. Большую цену заплатил я за свою веру. А за любовь к женщине заплатил еще большую цену. И не стало у меня сердца. Холод один внутри, и никак я не могу согреться.

— Куда же ты пойдешь, Митя?

Он не ответил, и Ружа поняла, что идти ему некуда. В глазах у него была такая пустота, что цыганка ужаснулась. Словно живой мертвец стоял перед ней. Но почему-то этот человек становился ей все ближе и ближе, может быть, потому, что она, пережив многое, была в состоянии понять его.

— Пойдем со мной, — сказала Ружа, и Митя подчинился ей.

Ружа поселила Митю на одной из московских окраин в старом деревянном доме, чудом уцелевшем после всех передряг и нововведений. Вокруг дыбились стандартные блочные громады, суетился народ, а здесь, словно в другом мире, было спокойно и тихо. И даже небольшой сад сохранился, не вырубили. С незапамятных времен обитала в доме старая цыганка, и никто уже не мог сказать, когда она здесь поселилась. Старуха не докучала вопросами, но по ее проницательным глазам было видно, что она все понимает и все чувствует. Она бесшумно скользила по дому, занимаясь своими делами, но всегда Митя чувствовал ее колючий взгляд, в котором не было зла, а только бесконечное всеведение. Многое она повидала, очень многое! И если бы рассказала о своей жизни, можно было бы огромную книгу написать, но старуха молчала, словно владела какой-то одной ей известной тайной, которую никому не собиралась открывать. Митя и не допытывался. Он все время жил прошлым, это была самая мучительная жизнь, какую только можно себе представить. И вот однажды старуха разговорилась.

Была поздняя осень. Яркое пестроцветье полыхало за окном. Сад переливался всеми цветами радуги. Митя и старая цыганка сидели за столом и наслаждались чаепитием. Движения старухи были неторопливыми, как будто она исполняла какой-то чрезвычайно важный для нее ритуал. Она прихлебывала чай из большой, расписанной цветами чашки и искоса поглядывала на Митю.

— Ты отогрелся, Митя? — неожиданно спросила она.

Не ожидая такого вопроса, Митя вздрогнул. А старуха продолжала:

— Я тебя сегодня во сне видела. Идешь ко мне навстречу и руки протягиваешь, словно о помощи просишь. И солнце, яркое солнце в небе, вокруг все залито лучами света. Это хороший знак, Митя. Душа твоя отогревается и к свету тянется, словно цветок. Значит, страдания позади и, кроме радости, ничего не будет.

— Какая уж там радость, пхури? — горько усмехнулся Митя.

— А ты не смейся, драго [31] Драго — дорогой (цыг.). , не смейся. Я правду говорю. Какая мне корысть говорить другое? Люди от корысти лгут, а мне это ни к чему. Я свой век прожила, и мне ничего уже не надо. Только прошлое душу терзает, но я от него отстраняюсь. Воз моей жизни, что я всегда тащила, слишком тяжелый, и мне уже не под силу. Вот я и пытаюсь скинуть с него поклажу. Не всегда это получается. Люди от прошлого болеют и часто стараются убежать от него. Но Дэвла — великий бог цыганский — никому не дает ускользнуть от его руки. Что сделал в жизни, за то и отвечай. Ты ведь тоже знаешь об этом?

— Я никому не причинил зла, — глухо проговорил Митя, — только платил за зло.

— Поэтому и страдаешь, надо было прощать.

— Человек не всегда властен над собой, — покачал головой Митя, — иногда на него находит такое, о чем он потом жалеет. Я не хотел их убивать… Никого я не хотел убивать, меня вынудили это сделать…

— Слепая лошадь может много беды натворить, — усмехнулась старуха. — И обязательно в пропасть свалится, если рядом с ней никого не будет.

— Все мы — одинокие волки, пхури, — не согласился Митя. — Когда я понял это, то перестал жалеть о чем-то.

— Но ты же пошел за Ружей. Значит, боишься одиночества?

— Тепла захотелось, — коротко ответил Митя.

Вошла Ружа с Рубинтой на руках.

— Чай пьете? — Она бросила быстрый взгляд на обоих, сразу ощутив значимость их разговора. — Не помешаю?

— Присаживайся, — предложила старуха.

Ружа положила Рубинту на диван, затем присела к столу и налила себе чаю. Девочка лежала молча, но было видно, что она прислушивается к разговору.

— Помню, — начала старуха, — было это давно, молодой я еще была, и жили мы в таборе. Свои законы, своя жизнь. Да что говорить, Ружа знает, да и ты, Митя, может, что слышал об этом? И вышла у нас одна история, которая и меня затронула. Брат мой, ему в ту пору лет двадцать пять было, закоренный был ром, уважали его цыгане и даже побаивались. Горячий! Чуть что не по нем, сразу за нож хватался. Лошадей он как-то пригнал. Известное дело, украл, цыганская работа. Барон был недоволен этим, потому что не велел поблизости лошадей трогать, мужиков баламутить. Брату бы смолчать, а он вспылил. Эко дело! Против барона-то разве можно? Прав ты или неправ, но власть есть власть особенно в таборе. Собрали старики крис и повелели брату моему в пояс барону поклониться и прощения у него просить. Не хотели изгонять парня, любили его но против закона кто пойдет? А брат ни в какую. Распалился, кричит: «Что нам мужики, что мы с ними не совладаем, что ли?» Будто разумом тронулся. Его уговаривают, повинись, морэ, и дело закроется, а он нет! Тогда барон и говорит ему: «Спорить с тобой я не буду, потому что ты против закона пошел. И не мне ты должен поклониться, а всему табору, показав этим что гордыню смирил и будешь в ладу со всеми жить. Или уходи от нас!» Брат не повинился и ушел. А через неделю прознали мы, что поймали его мужики и казнили своим судом. Лютой смерти предали. Такое часто бывало, особенно за лошадей краденых. Остервенели цыгане и сожгли село, а потом бежали, да только недалеко ушли. Посекли их мужики. Только я и уцелела. И стала им мстить. В лесу скрывалась, подстерегая тех, кто убил брата и цыган, и из ружья кончала с ними. Охотились за мной, словно за диким зверем. И однажды не убереглась я. Попалась к ним в лапы. Привели меня в избу и заперли. И стали совещаться, что со мной делать. В той же избе орут, кричат, а мне все слышно. «Сжечь ее живой, гадюку, — кричит один. — Уничтожить». «Повесить!» — вторит ему другой. А все это безразлично. Одна я на всем белом свете осталась и жить не хотела. К смерти приготовилась. Кричали они, ругались, да так ни к чему и не пришли, решили до утра повременить: то ли ждали кого-то, то ли просто устали от ругани? А надо вам сказать, что я тогда красавицей была такой что на меня не только цыгане заглядывались, но и гаджё. Вот сижу я в той избе, в подвале, и думаю: «Дэвла всемогущий, пошли мне смерть мгновенную, избавь меня от мучений!» Очень я боялась, что мучить меня будут. А смерть — что? Краткий миг — и все: ни боли, ни страха, одна темнота.