Софья Шапошникова - В погонах и без погон

- А зачем?

- Да вот, сесть не на что.

Она посмотрела на кушетку, на Вадима и вышла ив комнаты. Вернулась с белой пластиковой табуреткой, поставила посреди комнаты.

- Садись.

Он усмехнулся, сказал:

- Я, пожалуй, зря тебя потревожил: не умею рассказывать сидя. Ты, наверное, записывать будешь?

Она недоуменно смотрела на него: что рассказывать? Что записывать?.. Вспомнила и смутилась. Взяла с журнального столика блокнот и ручку, забралась на кушетку, поджала под себя ноги. Сказала, точно оправдываясь:

- Мне всегда на коленях лучше пишется…

Он еще походил по комнате, огибая табурет, как риф на пути, постоял у окна с полосатой шторой. Хорошо, что комната ему незнакома. Чем незнакомее, тем лучше.

А Светлана все-таки изменилась, морщинки у глаз, у рта. Впрочем, это мимические морщинки - она ведь все улыбается…

Хлопнула дверь, послышались шаги в коридоре.

- Можно к тебе, ма?

В комнату вошел высокий белокурый мальчик. Глава темно-кофейные, без блеска.

- Что же ты не здороваешься? - улыбаясь, сказала Светлана. - Не узнал?.. Это Вадим. Помнится, ты любил его в детстве больше, чем меня.

На лице Жени ничего не отразилось. Не мог он его помнить, конечно.

Мальчик протянул негнущуюся ладонь. И голос у него был негнущийся, бубнящий на одной ноте.

- Я пойду к Юре, ма. В шашки играть. В одиннадцать буду.

- Поужинай!-крикнула ему вслед Светлана, но мальчик был уже в коридоре, и тотчас хлопнула входная дверь.

- Представь, Юра этот, лучший его друг, - студент, - сказала, смеясь, Светлана, и Вадим понял, что ей приятно это, и она гордится сыном. - Женьке четырнадцать, а он всю мою библиотеку прочел,- она кивнула на стеллажи.- «Юность» четвертый год выписывается.

Вадим подумал, что Алька его сейчас почти такой, каким был Женя десять лет назад. Каким через десять лет станет Алька?

- А мне до-о-олго все про тебя сообщалось, - ласково сказала Светлана. - И про то, что женился, и про сына… А вот то, что тебя в милицию занесло… Полная неожиданность.

Вадим молчал.

- Тебе чаю не хочется? - спросила она.

Он вдруг рассердился - на себя и на нее. Прошелся по комнате, привычно сунул левую руку в карман, достал ключи, посмотрел на них, усмехнулся и снова спрятал. Оперся коленом о табурет, спросил насмешливо:

- У вас что, с тиражом плохо - уголовный розыск вспомнили? - И снова зашагал по комнате.

- Как тебе сказать… Мы ведь молодежная газета. Воспитывать должны. Сейчас много о юридических знаниях говорится…

- Вот, вот! - Вадим загорелся и не заметил, как очутился на кушетке, подле Светланы. - Это хорошо, что тебя не детектив интересует, как я подумал было… Ты в школе преподавала, сын у тебя большой,- увлеченно заговорил он. - Ты ребят знаешь. А я, в основном, только тех и знаю, что ко мне попадают. Одностороннее, согласись, знание… Воруют, машины угоняют, и опять - воруют, угоняют машины. Неблагополучные семьи. Отец пьет, дома драки, скандалы, дети шатаются без дела, в школу их силком тянут - не всегда и затянешь… Играют в карты на деньги. Деньги сначала у матери крадут, потом у соседки, потом… На окраине таких семей немало: люди ушли от нелегкой работы в селе, поналепили мазанок. Культурный уровень - ниже некуда… Мы эти семьи наперечет знаем, бываем в них сами, через инспекторов детской комнаты и общественников постоянно связь поддерживаем. Такие семьи - главная наша беда и забота. Но тут хоть все ясно. Родителей стараемся привести в чувство, заставляем лечиться от алкоголизма, ребят в интернаты устраиваем,. старших - на работу и в общежития. Многое, в общем-то, делаем, еще больше - не успеваем… Но я не об этом хочу с тобой поговорить. Ты мне скажи, почему попадают к нам другие ребята - из так называемых благополучных семей? Где все для них, детей, делается, и первая тарелка борща подается сыну, а не отцу? Может, оттого, что сыну, и растет иждивенец?.. Только бы учился, сделал одолжение… Да,-перебил себя Вадим,- вот главное зло: нет у детей чувства долга, не воспитывается по-настоящему ни дома, ни в школе. Обязан хорошо учиться, именно обязан - перед собой, перед школой, перед семьей, перед страной. Осознанного чувства долга у него нет, а должно быть - воспитываться должно - у первоклассника. Это поважнее, чем хороший почерк выработать и без клякс писать…

Вадим близко вглядывался в глаза Светланы и видел не те, любимые когда-то глаза женщины, а глаза единомышленника, которого мучит тот же вопрос: почему?..

- Жизнь сытна - растут быстрее? - думал вслух Вадим. - К пятнадцати годам в этаких дядей вымахивают. Материально им все дано, забот никаких. Сладкая жизнь, без кавычек… Ты можешь представить, Светлана, чтобы мы в детстве пирожок вместо мяча по улице футболили? Пирожок - ногами?..

…Вадиму исполнилось пять, Инге - восемь в эвакуации, в Челябинске. Мать болела после родов, грудная Оля кричала день и ночь, накричала себе грыжу. Морозы стояли лютые, а было у них с Ингой одно пальто на двоих. Он, Вадим, надевал старый жакет матери (рукава свисали до земли, но он их не подворачивал - так теплее). Поверх жакета - платок, повязанный, как на девочке, крест-накрест. Вставали затемно, бежали в столовую, в которой обеды отпускали без карточек: одно первое, одно второе блюдо и сто граммов хлеба. Занимали очередь на улице, чтобы, простояв несколько часов на морозе, получить скудную еду: один обед делили на двоих, второй перекладывали в поллитровые баночки, бережно заворачивали в газету ломтик хлеба и медленно, всегда вялые, сонные, разморенные в тепле столовой, шли к выходу. Как-то ошиблись дверью и очутились в комнате заведующей. Здесь стояли и очень громко говорили разные люди, выкладывали на стол заведующей документы, одинаково просили: разрешите

получить два вторых. Заведующая отказывала. Заметив детей, спросила, что им нужно. «Ничего», - ответила Инга, повернулась, чтобы выйти из комнаты, и вскрикнула: баночка с супом выскользнула из рук. На полу осталась жидкая лужица. Инга заплакала, а он, Вадим, стал выбирать из лужицы редкие крупинки. С этого дня им давали по обеду каждому и еще один - с собой, для матери.

Потом стало легче. Мать выздоровела, пошла на работу. В доме запахло вареным. Инга помешивала в закопченном котелке на печке немудреное варево - чаще всего «затируху», Вадим нянчил Олю. Поил ее из бутылочки, ловко менял пеленки, баюкал сестренку и, чтобы она уснула, кричал во все горло: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна, идет война народная, священная война»… Это была Олина колыбельная. Спустя год мать разыскала своих родителей и переехала к ним с детьми в Новосибирск.

Дед работал на заводе, они, дети, его почти не видели. Бабка заведовала столовой. И здесь была бесконечная вереница измученных, голодных людей - продрогшая очередь эвакуированных, и очередь эта давала бабке силы просить, уговаривать, ругаться на базе.