Стивен Кинг - Сияние

Дверь в коридор оказалась закрыта.

Джек в недоумении смотрел на нее в течение показавшейся ему вечностью секунды. Он узнал теперь, каков его страх на вкус. В горле словно застрял комок перебродивших вишен.

Он подошел к двери все той же дергающейся походкой и заставил свои пальцы обхватить ручку.

( Она не откроется. )

Но она открылась.

Джек вслепую щелкнул выключателем люстры, вышел в коридор и захлопнул дверь, ни разу не оглянувшись. Изнутри, как ему показалось, доносились странные шлепающие мокрые звуки, едва различимые и отдаленные, словно кто-то с опозданием сумел выбраться из наполненной ванны, чтобы поприветствовать гостя. Словно там вдруг поняли, что визитер хочет удалиться, не обменявшись даже общепринятыми светскими любезностями, и теперь торопились к двери, чтобы пригласить его войти и задержаться. Быть может, навсегда.

Шаги приближались к двери, или это только стук его сердца так громко отдавался в ушах?

Он нащупал универсальный ключ. Тот казался тяжелым и упорно не хотел проворачиваться в замке. Пришлось с ним побороться, надавив изо всех сил. Язычки замка выдвинулись, а Джек отступил назад и уперся спиной в противоположную стену коридора, помимо воли издав стон облегчения. Он закрыл глаза, и в его голове началось торжественное шествие знакомых фраз, которых, как выяснилось, существовало множество,

(он рехнулся, спятил, сбрендил, слетел с катушек, тронулся умом, повредился рассудком, шизанулся, у него не все дома, крыша поехала, его замкнуло, он с дуба рухнул)

и каждая означала лишь одно: он сошел с ума .

– Нет, – стал причитать он, едва ли сознавая, что стоит, зажмурившись от страха, словно ребенок. – Нет, о нет! Господи, пожалуйста, нет.

Но даже сквозь хаос мыслей, вопреки оглушительным ударам сердца, бившегося в утроенном ритме, до него доносились негромкие звуки вращавшейся дверной ручки, которую крутили изнутри в тщетных попытках открыть дверь, выйти в коридор. Некто пытался свести знакомство с ним и быть представленным его семье, в то время как за стенами отеля бушевала буря, а свет дня сменился беспросветным ночным мраком. Если бы он открыл глаза и увидел, как шевелится ручка, он бы точно свихнулся. А потому он не размыкал век, пока через неопределенно долгий промежуток времени не наступила вдруг полная тишина.

Тогда Джек усилием воли открыл глаза, почти уверенный, что увидит ее прямо перед собой. Но коридор был пуст.

Хотя при этом его не покидало ощущение, что за ним наблюдают.

Он посмотрел на глазок в центре двери и подумал о том, что случится, если он подойдет и попробует заглянуть в него. С кем он окажется тогда с глазу на глаз?

Его ноги пришли в движение

( только не подведите меня )

прежде, чем он сам осознал это. Он дал им приказ уходить от двери как можно дальше и направился к лестничной площадке, шурша ступнями по черно-синим джунглям на ковровой дорожке. Но, не добравшись до лестницы, остановился и посмотрел на огнетушитель. Ему показалось, что складки шланга лежали как-то иначе. И он не сомневался, что медный наконечник смотрел отверстием в сторону лифта, когда он входил в коридор. Сейчас наконечник был развернут в противоположном направлении.

– Я вообще ничего не видел, – произнес Джек Торранс громко и отчетливо. Губы пытались сложиться в улыбку на его бледном, изможденном лице.

Но на лифте он все-таки не поехал. Уж очень кабинка напоминала разверстую пасть. Даже слишком напоминала. Поэтому Джек спустился по лестнице.

Он вошел в кухню и посмотрел на них, подбросил универсальный ключ на левой ладони и, дав цепочке звякнуть о светлый металл, поймал его. Дэнни выглядел вялым и предельно уставшим. Уэнди плакала; ее глаза покраснели, а вокруг них пролегли тени. И Джек неожиданно испытал удовлетворение. Уж если страдать, так не в одиночку.

Они молча смотрели на него.

– Ничего, – сказал он, сам пораженный легкостью, с которой ему далась ложь. – Ровным счетом ничего.

И он продолжал побрасывать на ладони ключ, глядя на них с ободряющей улыбкой, замечая, как чувство облегчения начинает постепенно отражаться на их лицах, и думал, что еще никогда в жизни ему так не хотелось выпить.

Ближе к вечеру того же дня Джек нашел в кладовке второго этажа раскладушку и установил ее в углу их спальни. Уэнди опасалась, что мальчик не сможет заснуть, но Дэнни начал клевать носом во время просмотра любимого сериала, а через пятнадцать минут после того, как его уложили, уже крепко спал, не шевелясь и подсунув под щеку ладошку. Уэнди расположилась рядом и наблюдала за сыном, заложив пальцем страницу романа Сьюзан Ховач «Кашелмара» в мягкой обложке. Джек сидел за письменным столом, просматривая свою пьесу.

– Вот дерьмо! – сказал он вдруг.

Уэнди оторвалась от созерцания спящего сына.

– Что такое?

– Да так, ничего.

Он просматривал пьесу с нараставшим внутри раздражением. Как он мог думать, что у него получается нечто путное? Это была какая-то юношеская проба пера. Таких пьес уже написаны тысячи. Но хуже всего то, что он понятия не имел, как закончить ее. А ведь совсем недавно финал вырисовывался четко. Денкер в припадке необузданной ярости хватает каминную кочергу и забивает ею Гари до смерти. А потом, стоя над трупом с окровавленной кочергой в руках, выкрикивает в зрительный зал: «Оно где-то здесь! И я непременно его найду !» Затем, когда огни рампы меркнут, а занавес начинает медленно закрываться, публика видит окровавленное тело Гари, в то время как Денкер бросается к книжным полкам, начинает рыться в фолиантах, разглядывает их и сбрасывает один за другим вниз, все больше отчаиваясь. Джеку казалось, что это нечто настолько хорошо забытое старое, что может сойти за новаторство, – вполне достаточно, чтобы помочь трагедии в пяти актах быть с успехом поставленной на Бродвее.

Но в последнее время, помимо его увлечения историей «Оверлука», надолго отвлекшего от работы, произошло кое-что еще. У него самого коренным образом изменилось отношение к действующим лицам. И это было действительно нечто новенькое. Прежде ему нравились все его персонажи, как положительные, так и отрицательные. И он считал, что это очень хорошо. Подобный подход позволял ему видеть каждый характер всесторонне и более ясно понимать мотивы поступков героев. Любимым из написанных им рассказов оставалась опубликованная в небольшом журнальчике «Литературная контрабанда», издававшемся на юге штата Мэн, новелла под названием «Обезьяна среди нас». В ней повествовалось о педофиле, который собирался покончить с собой в нищей меблированной квартирке. Педофила звали Пол Делонг, но среди друзей он был известен под кличкой Обезьяна. Джеку этот его герой был необыкновенно симпатичен. Он понимал его и сочувствовал порочным страстям, зная, что не один Пол нес ответственность за совершенные в прошлом три изнасилования и убийства. Началось все с никудышных родителей. Отец – тяжелый на руку пьяница, каким прежде был собственный папаша Джека. Мать – бессловесное и безвольное ничтожество, годившееся только для уборки дома и мытья посуды. Гомосексуальный опыт, полученный еще в начальной школе. Публичное унижение. Еще более тяжкие моральные страдания в старших классах и в колледже. Однажды его все-таки арестовали и отправили в лечебницу для душевнобольных за то, что он обнажился перед двумя маленькими девчушками, сошедшими со школьного автобуса. Но затем случилось и вовсе непоправимое: Делонга выписали из лечебницы и, можно сказать, выкинули на улицы большого города, потому что главный врач посчитал его полностью излечившимся. Фамилия врача была Гриммер. Причем Гриммер знал, что Пол все еще страдает общественно опасным синдромом, но все равно написал положительное заключение, позволившее пациенту покинуть крепкие стены психиатрической клиники. Гриммер тоже нравился Джеку и как личность вызывал у него симпатию. Ведь ему приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы поддерживать в рабочем состоянии нищую лечебницу, на которую местные политиканы, заинтересованные только в голосах избирателей, выделяли из местного бюджета жалкие гроши. Мест в больнице катастрофически не хватало, а Гриммер видел, что Обезьяна умеет нормально общаться с людьми, не гадит себе в штаны, не пытается пырнуть санитара ножницами. И он не считал себя Наполеоном. Поэтому отвечавший за Делонга врач решил, что у того есть шанс выжить на воле. К тому же опыт подсказывал, что чем дольше человек находится под замком в больнице, тем больше хочет провести за решеткой всю жизнь, страшась свободы, как наркоман страшится остаться без дозы. А койки в больнице требовались параноикам, шизофреникам и прочим буйно помешанным; людям, утверждавшим, что их похищали инопланетяне на летающих тарелках, матерям, поджигавшим гениталии собственным детям с помощью «биковских» зажигалок, безнадежным алкоголикам, пироманьякам, клептоманам, одержимым маниакально-депрессивным психозом и склонностью к самоубийству. Вот в каком жестоком и грубом мире мы живем, детка. И если твоя нервная система даст малейшую слабину, то уже к тридцати годам она начнет разваливаться на части под давлением окружающей реальности. Да, Джек понимал проблему, вставшую перед Гриммером. Хотя он, разумеется, сочувствовал и малолетним жертвам Делонга, и их родителям. И Обезьяне. Пусть читатель сам решает, кто здесь более всех виноват. В те дни Джек не хотел становиться дешевым моралистом. Судейская мантия плохо сидела на его плечах.