Анна Малышева - Сфинксы северных ворот

Женщина снова вышла в сад, окунула руки в переполненную дождевой водой бочку, поболтала ими, вспоминая детство, лето в деревне, в съемном доме. Там в саду, заросшем сорняками, запущенном, у стены дома, в кустах малины тоже стояла бочка для сбора дождевой воды. «Было так хорошо после ливня играть в ней, пускать плавать цветы, щепки, бумажки… А сколько в ней вечно барахталось жуков… Иногда они, пытаясь спастись, ползли вверх по рукам, и я визжала… Ниже в воде скользили лягушки, а на самом дне лежали камни, которые я сама же туда и кидала… Между ними пряталась жаба, она выплывала наверх только перед дождем и была страшно похожа на камень, бурая и бугристая. Она пела басом, важно, протяжно, окая, как волжанка… Боже, да было ли все это?! Или я так сильно изменилась, или ничего не было?! Я совсем не чувствую связи с той девочкой… Произношу, вспоминая ее, „я“, но это уже не я! Давно не я, совсем не я… Это кто-то, кого я когда-то хорошо знала… Как школьная подруга, с которой мы сидели за одной партой в первом классе!»

Она дошла до ворот, подергала их, но замок, навешенный из предосторожности ею же самой перед выходом в город, не поддался. Ключи остались в доме, в сумке. «Хотя все замки ни к чему, если между садами есть незапертая калитка, через которую может войти кто угодно, — подумала она. — У Делавиней, как я заметила, ворота в сад вечно открыты. Конечно, что же им беречь, там все богатство — дети. И запасной ключ от „Дома полковника“ есть у Дидье. А в доме — коллекция, за которую в случае кражи или недостачи мне не расплатиться! Не могу же я везде таскать с собой этот чемодан! И главное, к чему он вообще! Никому эти рисунки оказались не нужны!»

Участвовать в сделке, предмет которой так мало волновал ее участников, представлялось Александре делом заранее проигранным. «Сфинксов не продадут. Наталью здорово обработали. Я допускаю, что она говорит мне не все или вообще говорит совсем не то. Не продадут сфинксов — не состоится сделка. Зачем я тут? Чего жду? Нужно ехать домой… Оставлю Наталье чемодан, пусть разбирается сама, что с ним делать… И завтра же вернусь в Москву! Хотя бы дорога оплачена…»

Ей было грустно так, что сердце сжималось, и она не понимала, отчего. Художницу мучило двойственное чувство. Ей не нравились ни эта деревня, где так легко отвергали, травили чужаков, ни Делавинь-старший с его напыщенными рассуждениями и сверлящим взглядом, ни сам дом за ее спиной — темный, молчаливый, такой безликий, словно в нем не рождался и не умирал ни один человек. И вместе с тем она ощущала, как в ее сердце по каплям вливается медленная сонная отрава, которой словно было пропитано это место и населявшие его люди. Ей хотелось одновременно и уехать поскорее, и остаться подольше.

Она услышала приближающийся треск мопеда. На улице из-за поворота показалась светящаяся фара. Мопед остановился совсем рядом, у ворот, ведущих в сад Делавиней. Фара погасла, оставив после себя в темноте тусклое, красноватое пятно, наступила прежняя тишина. Александра прищурилась, пытаясь различить в незаметно сгустившейся темноте, кто приехал, но не могла разобрать.

«Дидье ездит на мопеде, но он вроде бы дома, я не слышала, чтобы кто-то уезжал…»

Стараясь ступать неслышно, она подошла к решетчатой калитке, разделявшей сады, и увидела, как по дорожке к флигелю двигается стройная высокая фигура. Когда на нее упал свет из окон, Александра отчего-то вздрогнула, хотя ничего страшного не увидела.

«Жанна?!»

Служанка Лессе вошла в соседский дом, не постучавшись, и вновь Александру поразила ее упругая, совсем юношеская походка и подтянутая фигура, которую годы и тяжелый физический труд не согнули, не исказили, а высушили, как высушивали мумии в горячем песке. Со спины ее можно было принять за Дидье.

«Ничего удивительного нет в том, что эти любители местных традиций и старинного уклада жизни коротко дружат!» — Александра направилась к ожидавшему ее темному «Дому полковника». Войдя на кухню, она зажгла свет, откупорила вино, нарезала сыр и вымыла зелень. Свежий багет успел слегка подсохнуть, корочка крошилась рыжей воздушной пыльцой. Женщина ела с аппетитом — к угощению, предложенному Делавинем-старшим, она почти не притронулась, а что ела у Лессе на завтрак, так и не смогла вспомнить.

Она сидела как раз под балкой, к которой был прибит медальон, и ее взгляд невольно то и дело обращался к потолку. Впрочем, призрак вдовы полковника, некогда повесившейся именно на этой балке, больше не тревожил ее воображения. Александра привыкла к мысли, что несчастная женщина нашла свою смерть именно здесь.

«Собственно, это всего одна смерть не от естественных причин, о которой мне рассказали… — размышляла Александра, мелкими глотками отпивая вино и отщипывая кусочки сыра и хлеба. — Самоубийство… Остальные смерти вполне просты, объяснимы, если только не придавать значения россказням, что одна из дочерей полковника совсем еще молодой умерла якобы от ужаса в спальне… Это байки того же рода, как и те, которые сегодня принялся повторять Дидье: о том, что собака выглядела так, будто перед смертью увидела дьявола! Мальчишка так живописал бедного Люку, словно сам его видел мертвым, а ведь знает обо всем только со слов Жанны, которая закопала пса. Так и начинается… И множится, обрастает подробностями… И вот кто-то места себе не находит в собственном доме до того, что хочет от него избавиться! Каждая пустяковая мелочь становится странной и страшной, потому что человек готов такой ее увидеть…»

Внезапно боковым зрением она заметила что-то светлое, мелькнувшее за окном. Вскочив, женщина напряженно вглядывалась в темноту, но ничего не могла различить. Слышала она только биение собственного сердца.

«Ну, вот и мне уже мерещится… — уговаривала она себя. — Просто свет из окна падает на куст, а тот колыхнулся от ветра и создал световые блики…»

Александра ругала себя за малодушие, но все же встала и, преодолевая внутреннее сопротивление, выглянула в сад. Остановившись у двери, она всматривалась во влажную темноту, в которой где-то далеко щебетал невидимый ручеек, вслушивалась в непостижимо глубокую тишину спящей равнины… И не замечала ровным счетом ничего пугающего. Сделав несколько шагов, она взглянула на дом Делавиней за оградой. Света там уже не было. Одноэтажный флигель заснул рано.

«Я не слышала, чтобы уезжал мопед. Что это значит? Жанна осталась у них ночевать? Где они там все размещаются, интересно? Наверное, в прежние времена там жила прислуга… А теперь пять человек, да еще и гостья… Почему она не осталась в замке? Тьфу, пропасть, вот и я стала так его называть… Какой там замок! От прежнего величия осталась груда обгоревших растрескавшихся камней и костей…»