Современный румынский детектив

Должно быть, грим сильно изменил мой облик, к тому же я устал, был взбешен и потому выглядел свирепее, чем раненый медведь–гризли.

Удивлению Серены не было границ. Она так и застыла с картами в поднятой руке, словно любящая женушка, терпеливо поджидающая муженька с базара. Только муженек заявился домой злой как сто чертей и готов был затеять скандал, потому что ему не удалось выручить ни гроша сверх того, что полагалось на пропитание семьи. Карты на столе — одни дамы — предвещали ссору. Очевидно, поэтому Серена мудро решила не пускаться в расспросы, а продолжала молча разглядывать меня. Я посмотрел на карту, которую она держала в вытянутой руке, точно угрожая мне. Это была красная десятка. Десять сердечек сулили большую радость.

— Почему ты раньше не говорила, что у тебя есть машина? Она вытаращила глаза:

— Не хочешь ли ты сказать, что собираешься воспользоваться моей машиной? Как раз сегодня утром мне ее вернули из ремонта. И сама я не так давно возвратилась из редакции.

А я‑то был уверен, что она только что с постели встала. Вот и доверяй женщинам. И на миг оставить нельзя одних без присмотра — сразу же как ветром сдует.

Смыв с лица грим, я открыл телефонную книгу и набрал номер убийцы. Он сам снял трубку. У меня бешено заколотилось сердце. Немного подождав, я нажал на рычаг.

Серена подошла ко мне и погладила по щеке. Я схватил ее тонкое запястье и поцеловал руку. Холодная кожа источала аромат любви. Притянув ее за плечи и глядя прямо в глаза, я прошептал:

— Мне нужен твой пистолет.

Она судорожно глотнула и вскрикнула:

— Нет! — Потом обхватила мою голову и прижала ее к своей груди. — Не делай этого, не делай этого! —повторяла она, как испорченная пластинка, и вдруг замолкла.

Я окаменел от напряжения, и она это почувствовала. Легонько взъерошив мне волосы, спросила:

— Ты хорошо все продумал?

— Да.

Тепло ее груди разморило меня, но я вырвался из цепких женских объятий. Она отвернулась и выдавила:

— Бери.

Пройдя в спальню, я встал на колени перед комодом и открыл его. Пистолет покоился на прежнем месте, словно младенец в пеленках. Количество свечей со снотворным действием не уменьшилось с прошлого раза. Я подмигнул своему отражению в зеркале. К сожалению, воображаемый постамент, на который возносится дурак, когда его хвалишь, так и не вырос на полу посреди комнаты. Вот уж куда мне хотелось бы попасть! Я взвел курок, а потом нажал на спусковой крючок — послышался такой же звук, с каким белобрысый легавый захлопнул браслет на моей руке. Барабан повернулся, и новая пуля заняла свое место.

Что сейчас с этим легавым? По идее его образ должен был преследовать меня, но почему‑то его место заняла Серена. Не была ли моя трогательная любовь к Серене всего лишь безотчетным желанием искупить вину перед тем парнем?

На мне была куртка»Левис»и пуловер. Пистолет я засунул сзади за пояс. Его внушительный вес и холодок, проникавший сквозь рубашку, действовали успокаивающе. Прежде чем сурово наказать зверя, я хотел посмотреть ему прямо в глаза, а для этого мне требовалась уверенность, подкрепленная тяжестью оружия.

Серена встретила меня с полным безразличием — как чужого человека. Она поняла, что я перестал покоряться ее чарам, а скорее всего, никогда и не покорялся. Мною управляла неведомая сила, которая была могущественнее любви к ней. Подчиняясь этой мистической силе, я подвергал свою жизнь опасности не во имя нашей любви, а ради чего‑то иного. Я обманул ее, и она не могла мне этого простить. Интуиция подсказывала ей, что самым жестоким наказанием для меня будет ее холодность. По всей вероятности, она присоединилась бы ко мне, сражайся я из‑за денег или из мести. Теперь же она навсегда изгнала меня из своего сердца.

Я решил уйти, не проронив ни единого слова. Но, когда я подошел к двери, она вдруг сказала, глядя в окно:

— Верни мне, пожалуйста, ключ.

Я пожал плечами и, сдернув ключ с колечка брелока, кинул ей. Она поймала его на лету.

— Это следует понимать как конец наших отношений? Она промолчала, продолжая вглядываться в окно.

Я снова пожал плечами и вышел. Зайдя в первую попавшуюся аптеку, купил пропранол. Чтобы усилить действие транквилизатора, положил две таблетки под язык, из‑за чего потом он распух, Дожидаясь в агентстве «Лото», пока лекарство начнет действовать, я успел пролистать несколько номеров «Спорта», поступивших с начала года, и еще раз убедился в своей правоте. Почувствовав, что сердце мое стало биться ровно, как часы, я вышел на улицу. Погода действовала умиротворяюще — падал восхитительный снег. Бодрым спортивным шагом, не оглядываясь по сторонам, я добрался до логова убийцы.

Шторы были плотно задернуты. Лампа на письменном столе отбрасывала ржавый свет на темно–зеленые стены. Голубоватый дымок висел в воздухе. Пахло смесью табака и кофе. Обстановка комнаты казалась достаточно скромной. На мраморной полке камина, в котором, словно горсть рубинов на серебряном подносе, трепыхались последние искры огня, червонным золотом поблескивали медные вазы. В хрустальном бокале на краю бюро белели две розы. Деревянный пол, тоже выкрашенный зеленой краской, покрывала медвежья шкура, И всюду книги, много книг.

Он был очень элегантен в толстом пуловере коричневого цвета, Опытная рука вязальщицы украсила грудь оригинальной аппликацией — белым стилизованным сердцем величиной с ладонь. Внутри аппликации была вышита красная монограмма: А. М.

— Здравствуйте, господин преступник!

Он вздрогнул и оторвался от бумаг. Лицо перекосилось. Глаза сузились в щелочки, а на скулах заходили желваки.

— Как ты вошел сюда?

Вместо ответа я показал ему ключ, который он сам когда‑то дал мне, и уселся в бежевое кожаное кресло.

— Ну вот, мы опять встретились лицом к лицу, — вздохнул я. — Только на сей раз ты без чулка и без рогатки.

Он притворился, будто не понимает, о чем идет речь, но так судорожно сцепил пальцы, что у него побелели ногти.

— Как ты осмелился явиться в дом, который собственноручно превратил в склеп? — прорычал он и сделал попытку броситься на меня.

Я наклонился над столом и великолепным джебом слева смазал по его надутой физиономии. Мое поведение не гармонировало с респектабельным интерьером, но хозяина это, по–видимому, не слишком огорчило. Не дав ему опомниться, я припечатал негодяя промеж рог мраморным пресс–папье с промокашкой. На его широком лбу жертвенного животного заблестели капельки пота. Он охнул, и высокомерие исчезло без следа.

Я ретировался на прежние позиции, но для большей уверенности уселся на подлокотник кресла — так мне было удобнее держать его под контролем.

Избиение не доставило мне удовольствия. Жажду мести могли утолить только пытки.