Современный румынский детектив

— Ты имеешь счастье лицезреть укротителя кобр, — предупредил я его, —Только попробуй укусить, и ты увидишь, насколько я беспощаден. До тебя никто не осмеливался издеваться надо мной. Ты первый попробовал, но, как видишь, не вышло. Ты глуп, к тому же еще и труслив.

Он с шумом выдохнул воздух через нос, как морское животное, выброшенное на берег.

— Труслив? В чем же это выражается?

— Побоялся меня прикончить, когда я был у тебя в руках.

— Еще не все потеряно, — осклабился он,

И получил вторую оплеуху, Я был на взводе — перед глазами стояли подробности той ночи, когда он превратил меня в боксерскую «грушу».

А он окаменел — никто не осмеливался так обращаться с ним. Губа кровоточила, в глазах застыла покорность, даже униженность. Наконец‑то он понял, что я сильнее и в любой момент могу его прихлопнуть.

— Не думаешь ли ты, что я, как и прежде, позволю тебе выкидывать фокусы?

Он вытер платком кровь и плачущим голосом задал классический вопрос:

— Чего тебе надо от меня, убийца?

Просто удивительно, что столь незаслуженное обвинение мгновенно успокоило меня. Пожав плечами, я равнодушно вздохнул:

— Да ты комик! Я просто лопну со смеху!

— Убийца! Убийца!.. — назойливо твердил он.

— Меня ставит в тупик твоя беспомощность. Я привык к тому, что ты корчишь из себя супермена. Что с тобой происходит?

Он схватил пресс–папье и швырнул его, но я успел вовремя пригнуться. Мрамор с глухим стуком ударился о стену, но не разбился.

— Не теряйте рассудок, господин инженер. Соберитесь с мыслями — я хочу для нашей общей пользы побеседовать с вами. Итак, меня не интересуют мотивы преступлений, да и нет привычки совать нос в чужие дела. Его длина не позволяет мне…

Я был вынужден прервать свою тираду, поскольку он издал дикий рев, точь–в–точь как сумасшедший, которому показывают пальчик, Клокоча от негодования, он вскочил со стула и невнятно прокричал:

— И ты еще имеешь наглость утверждать, что это я убил Рафаэлу?!

Он не смог продолжить, ибо что‑то пронзило его, словно молния. Выпучив глаза, он с трудом схватился скрюченной рукой за сердце. Из полуоткрытого рта вырывались нечленораздельные звуки. Я вынул две розы из бокала и выплеснул воду ему в лицо. Однако из состояния прострации он так и не вышел— обмяк в кресле, издавая слабые стоны. Теперь он не вызывал во мне ничего, кроме брезгливости.

— Слушай внимательно, некогда мне с тобой лясы точить. Ты, Аркадие Манафу, затеял игру, которую проиграл. Я пришел не осуждать тебя. Да это и невозможно — вызвать у тебя чувство вины. Ты принадлежишь к людям, о которых Шекспир сказал:«Их жизнь — порок, а гибель — добродетель»1.

— Жалкий комедиант! — буркнул он в платок, вытирая с лица воду.

Я сделал вид, будто не расслышал.

— Итак, ты проиграл, и теперь настало время платить. Среди множества векселей, которые тебе предстоит погасить, на моем осталась непроставленной сумма. Я первым открыл дверь туда, куда вскоре хлынут кредиторы, просто потому, что ты использовал меня в своей игре, даже не спросив моего согласия. Поступок такой же бесчестный, как изнасилование. Я хочу забрать свою долю первым, ибо следом за мной идут другие, более алчные, чем австралийские термиты, пожирающие на своем пути все, вплоть до железнодорожных шпал. И как только ты очутишься в их лапах, они сотрут тебя в порошок, Я надеюсь, однако, что у тебя хватит здравого смысла расстаться с жизнью прежде, чем это произойдет. Мое мрачное предсказание исполнится лишь в том случае, если я обо всем расскажу. Поэтому заткни мне рот, Аркадие Манафу!

Желание заткнуть мне рот навсегда тотчас возникло в нем. Он рассеянно, как болтовню ребенка, выслушал мою тираду и схватил телефонную трубку. Я почувствовал, что вновь теряю самообладание, чего боялся больше всего.

— Ты, псих ненормальный! Неужели до тебя не дошло, что мне известно абсолютно все?

— Полагаю, что в милиции с большим интересом выслушают твои бредовые фантазии.

Я отрицательно покачал головой и, намотав телефонный шнур на руку, выдернул его из розетки.

— Раскроем карты, господин инженер! Я вижу, что ты неисправим. Никак не можешь уразуметь, что по–глупому влип, а единственное разумное решение с твоей стороны — принять мои условия.

— В тот вечер, когда произошло убийство, я находился за сотню километров отсюда. Это всем известно…

— Возможно, но не мне. Ты находился за сотню километров отсюда? Это вранье! Ты был в нескольких сантиметрах от меня и собирался разложить меня на составные части. Я и в самом деле здорово наследил, поэтому ты спокойно мог приписать мне

убийство твоей жены. Благодаря своему алиби, которое, признаться, было здорово сварганено, ты чувствовал себя в безопасности. Но только алиби любого преступника никогда не бывает безупречным.

— Ты рассказываешь историю, совершенно мне незнакомую, что‑то путаешь. Давай все же вызовем милицию, и она поможет нам во всем разобраться.

Его бессмысленная болтовня утомила меня, и я закурил. Стало жарко. Хозяин не предложил мне раздеться, а я по некоторым соображениям не стал набиваться на приглашение.

Я не сводил глаз с его искаженного ненавистью лица.

— Почему я не хочу, чтобы сюда нагрянула милиция? Да потому, что я такой же прохвост, как и ты! Легавые схватят нас обоих, не разбираясь, в чем дело, а меня это совсем не устраивает. По крайней мере пока я не разложу весь пасьянс. Я предлагаю держаться как можно дальше от милиции, а добычу получит тот, кто сильнее. Тебе не кажется, что это будет справедливо?

Он откинулся на спинку кресла и, чтобы выиграть время, начал заговаривать мне зубы:

— Предположим, только на секунду предположим, — уточнил он, как человек в высшей степени меркантильный, —что убийца и в самом деле я. Хотя убивать мне резона не было — преступление не сулило никаких барышей. Справедливо ли делиться с тобой тем, что по праву принадлежит мне одному?

— Но ведь ты нагадил без стыда и совести там, где запрещено, — обрушился я на него, — А меня хочешь заставить одновременно и убирать, и штраф платить. Я даже согласен на первое. Это позорно и унизительно, и все же в силу сложившихся обстоятельств я иду на это. Но я не выдам тебя милиции, ибо тогда ты предстанешь перед обычным, гуманным судом. Ты же заслуживаешь жестокой кары и получишь ее сполна, поскольку существует высший суд — суд совести. И когда ты попадешь в ее когтистые лапы, вот тогда так завоешь, что сам в петлю полезешь.

— Ты упорно приписываешь мне это преступление. У тебя что, есть доказательства? Да не убивал я никого!

— Ты совершил преступление и ловко подставил милиции другого человека. Все приняли твою игру — поверили, что убийца действительно я. Ты великолепно претворил в жизнь свой замысел, однако допустил маленькую ошибочку. Вряд ли кто‑нибудь смог ее обнаружить, но ведь я специально искал ее. Зачем? Я был уверен, что она существует, но только не там, где ищет милиция. Никто, кроме меня, не пожелал усложнять себе жизнь, с тех пор как был найден удобный для всех убийца твоей жены. Каким образом я пришел к выводу, что преступник — не кто иной, как ты? Да очень просто. Во–первых, только мне было доподлинно известно, что я не убийца. А во–вторых, я не сомневался в том, что невозможно совершить «идеальное» преступление — всегда какой‑нибудь просчет выплывает. Обнаружив этот просчет, я и понял, что преступление совершил именно ты, хотя, по правде сказать, поначалу подозревал совсем другого человека.