Ирина Волк - Искушение Модильяни

Он не рвался на высокие посты, с детства готовя себя к работе скромного атташе по культуре в какой-нибудь крупной европейской стране. Жизнь распорядилась иначе. После неожиданной смерти отца рассчитывать на удачное распределение не приходилось. Но и сдаваться на милость судьбы он не собирался. Можно найти подходящее теплое местечко… Поэтому сразу после окончания исторического факультета университета по специальности «история искусств» он сам пошел на собеседование в МГБ. И был принят, поскольку, помимо отеческих заслуг имел собственный трехгодичный безупречный партийный стаж и опыт общественно-политической работы.

И не ошибся в выборе.

Продвижение по лестнице карьеры не требовало сверхусилий, лишь исполнительности и преданности вышестоящему начальнику. Вот тут он чуть было не оплошал, но вовремя успел одуматься. Не далее как три дня назад отправил генералу рапорт о том, что его непосредственный руководитель оказался приспешником английского шпиона Берии.

Рапорту дали ход.

И вот он входит на территорию государственной дачи, которую этот предатель занимал в течение последних лет. Рядом – двое верных соратников, позади – милиция и понятые.

Он поднялся на широкое крыльцо, снял широкополую шляпу, провел руками по уже редеющим волосам, снова надел, достал из кармана связку ключей, не глядя протянул назад и приказал:

– Открой!

Н-да, немало, видно, платили иностранные разведки своему агенту. Уже просторная прихожая поражала роскошью. Старинная мебель, антикварные безделушки, картины известных мастеров…

Все так же, не оборачиваясь, тихо произнес:

– Один наверх, другой вниз, я буду ждать здесь. Остальным ждать на улице. – И, не дожидаясь ответа, прошел в ярко освещенную гостиную.

Он подошел к огромному застекленному книжному шкафу, скользнул взглядом по корешкам, вытащил объемистый альбом с репродукциями импрессионистов какого-то западного издательства и удобно устроился в мягком кожаном кресле напротив окна.

Шли часы.

Он уже успел насладиться лицезрением Ренуара и Мане, полистал поэтические сборники начала века, выкурил десяток сигарет и даже отхлебнул из фляги несколько глотков коньяка, а обыску еще не было видно конца.

Он не раз видел работы художника-неудачника Модильяни, снискавшего громкую посмертную славу по всему миру. Поэтому, понять, что держит в руках, ему не потребовалось труда. Это ж какое достояние!

Чем бы еще развлечься?

Начальник, напившись как-то, в припадке откровенности рассказал, что во время блокады начал собирать художественную коллекцию, тогда это было легко – отдавали почти даром. У него самого после отца осталось небольшое собрание, и при случае он старался его пополнять. Интересно, что тут есть ценного?

Он прошелся вдоль стен.

Хм… Любопытно. Лансере, Осьмеркин, Кончаловский. Ну и мешанина!

А тут у нас что? Он стоял возле изящной горки, набитой папками. Достал первую же попавшуюся под руку.

Графика…

Та-а-ак… Осторумова-Лебедева. А это что?.. Рука натолкнулась на что-то плотное.

Он вытащил мешавшие папки, за ними лежал рулон, перетянутый обычной бечевкой. Подцепив ногтем мизинца петельку, он подтянул рулон к себе, не спеша развернул…

В эвакуации в Ташкенте ему не раз приходилось встречать ныне опальную поэтессу Ахматову, позднее, сопровождая отца в командировках за границу, он не раз видел работы художника-неудачника Модильяни, снискавшего громкую посмертную славу по всему миру. Поэтому понять, что держит в руках, ему не потребовалось труда.

Это ж какое достояние!

И кому? Тем, кто ничего в нем не поймет? Выпускникам ремеслух? Трясущимся от страха туповатым мещанам?

Нет! Не те времена. Не дождетесь. Как-никак, пятьдесят третий.

Он свернул рисунки, снова перевязал бечевкой и бережно положил во внутренний карман черного пальто.

Явно наступают новые времена. Пока неясно какие. Прежних Органов, похоже, не станет. Но возникнет что-то другое. Скоро ли, нескоро…

Рано что-то решать. Но шедевры есть шедевры. Ими нельзя разбрасываться. Пока надо ждать часа, ждать ясности. Эти рисунки станут жемчужиной коллекции. И возможно, коллекции его собственной, которую он сможет законно демонстрировать своим друзьям. Или еще не сможет…

Санкт-Петербург. Дом Виктории .

– Хорошо. С дедом мы разобрались. Давай поговорим о тебе.

– А что обо мне говорить? Обычная питерская девушка.

И все-таки Вика оказалась не совсем обычной.

Наталье удалось вытянуть из нее подробный рассказ о том, как в автокатастрофе погибли родители, когда Вика была еще совсем маленькой. Осталась с дедом. В этой квартире. Он тогда уже не служил, был в отставке, но все равно работал. Шефом секьюрити в одной нефтяной фирме…

Дотоле молчавший Корнев уважительно крякнул.

– У него, знаете ли, опыт большой был, его взяли даже несмотря на то, что бывший чекист, – со скрытой гордостью продолжила Вика. – Сначала все ругался, говорил, уезжать отсюда надо, но денег не было – он коллекцию продавать не хотел. А потом сказал – нет, никуда мы не поедем, теперь здесь жить можно не хуже, чем там. Он ведь патриотом был.

Вообще, дед был замечательным, хотя и с причудами. Викиных друзей в квартиру приводить запрещал, домой требовал являться не позднее десяти вечера, это летом, а зимой – и вовсе в семь, сразу после занятий в университете. По воскресеньям обязательно водил утром – в музей, вечером – в театр или на концерт, разумеется, на классику. И читать лишь классику разрешал. По словам Вики, только после его смерти она в первый раз решилась принести в дом фантастику, до этого читала тайно, только в библиотеке. Зато дед много рассказывал про свои картины. А когда заболел, уже перед самой смертью, показал эти рисунки.

– И вот сейчас живу здесь одна, учусь в Герцовнике [18]на филолога, Хочу стать литературоведом. По русскому авангарду. Мне он как-то ближе и понятнее, что ли…

– А чем тебе близок авангард? Как ты понимаешь искусство? – решила поспрашивать Вику Наталья.

Вика уверенно и утвердительно выдала:

– Пушкин еще в 1830 году по поводу Альфреда Мюссе писал: «Поэзия – вымысел и ничего с прозаической истиной жизни общего не имеет». И древние говорили: «Там, где начинается иллюзия, – кончается искусство». Искусство – не констатация видимого. Фотография прекрасно справляется с этим. Задача художника – вытащить на холст чувственное, короче, это квинтэссенция видимого и чувствуемого. Вот, к примеру, Ван Гог из куска жизни творит легенду…