Александр Трапезников - Проект «Мегаполис»

— Это точно, — согласился капитан. Его, кажется, даже радовало разбитое стекло.

— Надо звонить Гуслярскому, — хмуро произнес Макушев.

— Вот тебе и надежная система, как в Чейз-Манхэттенбанке. — Сергей толкнул напарника в бок. — Лапша это одна. Дурят нашего брата в Америке.

Подельники собрались в квартире Гены Черепкова, которая служила ему и художественной мастерской, и фотолабораторией, и свалкой районного масштаба. Тут прекрасно уживались и соседствовали самые различные вещи: граверный станок и сломанная швейная машинка «Зингер», старинные настенные часы с кукушкой и коллекция пузатых самоваров, портреты Сталина и академика Сахарова, подержанный граммофон и новенький миноискатель, а также кот Макс и питон Гоша.

Сам хозяин сидел за дубовым столом, чья поверхность, обильно смоченная химикатами и изрезанная граверными ножами, напоминала поле боя при Ватерлоо. Сергей, не спавший всю ночь, приехавший сюда прямо из Агропромбанка, подремывал в кресле-качалке. Алексей Карпуньков расхаживал по комнате, то и дело натыкаясь на музейные экспонаты, размахивал руками и читал лекцию по психиатрии, заколдовывая слушателей медицинскими терминами. Говорил он увлеченно, блестяще, приводя примеры из своей практики и мировой истории медицины. Он был настоящим мастером своего дела и недаром пользовался особой популярностью на кафедре в институте, а студентки от него были вообще без ума. Глядя на вдохновенное лицо Леши, хотелось немедленно схватить лист бумаги и карандаш и записывать за ним слово в слово.

— Обратите внимание, что все великие люди были в той или иной степени шизофрениками, — говорил он, пнув попавшийся под ноги футбольный мяч. — Я уж не беру религиозных деятелей, пророков. Но вспомним Карла Великого, Наполеона, Кромвеля, Авраама Линкольна, Гоголя и Достоевского. Шизофрения у них проявлялась в трех ипостасях: личная жизнь, общественная и зеркальная, то есть та, которая была видима им одним. В личной жизни либо суровый аскетизм, либо игра необузданных страстей. В общественной — стремление к всевластию над умами, душами, народами или государством. В зеркальной — страх перед содеянным. Возьмем Александра Македонского. — Карпуньков приподнял двумя пальцами лежащий на полу сапог, словно это было все, что осталось от великого полководца, и презрительно бросил его обратно. — Шизофрения, усугубленная алкоголизмом и гомосексуализмом, приведшая его к воцарению над миром. Но мало кому известно, что он так же, как и Ленин, страшно боялся мышей. Стоило перед каким-нибудь сражением показать ему мышонка, и он надолго впадал в транс, из которого его не всегда могли вывести. Об этом хорошо знали персы, чем и воспользовались в одной из битв, подослав к нему разведчика с парочкой мышек. Тот сумел пробраться в покои Александра, подкупив стражу, а в результате долгое состояние невменяемости, упущенное время и бегство войска, оставшегося без полководца.

— Переходи к Рендалю, — попросил Сергей. — Если бы мы охотились за Македонским, то приняли бы в нашу компанию и Макса. — Генкин кот лежал у него на коленях. — Но мы не можем слушать тебя вечно. Сейчас выяснится, что у Ганнибала была водобоязнь, а Юлий Цезарь страдал кровавым поносом, когда дул норд-норд-вест.

— Хорошо. Почему мы порой замираем, глядя на языки пламени в костре? — Леша наткнулся на чучело медведя с подносом, чуть не повалил его на пол. — Стоять, тихо! — сказал он и продолжил: — Потому что в нас сидит древний, атавистический, божественный страх перед ним. Огонь — лучший проявитель нашей зеркальной жизни, позволяющий ввести в транс практически любого человека. Но у каждого есть еще и свои, особые метки, поскольку все мы в той или иной степени шизофреники. У Рендаля это запах жасмина, исходящий от красивой брюнетки, которая пощелкивает при этом пальцами, словно отбивает ритм.

Сергей закрыл глаза. То, что сейчас говорил Леша, он уже знал, и лекция предназначалась для Черепкова. Сквозь навалившуюся дремоту до него доносились слова «профессора»:

— Опыты показывают… легкий транс, эйфория… манипуляция сознанием подобных пациентов… заложенная в психику программа… по методу эриксоновского гипноза… специалисту достаточно двадцати минут… зомбирование… объект выполняет указание беспрекословно…

Сергей очнулся, поскольку наступила тишина.

— Ты все понял? — спросил он Черепкова. — Законспектировал в тетрадь? Экзамен будешь сдавать мне.

— Значит, — вздохнул Гена, будто добрался наконец до вершины горы, — мы должны воспользоваться врачебной тайной Томаса Петеля, выболтавшего историю болезни Рендаля Лешке, пробраться в особняк на Мичуринской улице, сфокусировать внимание хозяина на брюнетке, предварительно облив ее с ног до головы духами, а потом наш психиатр заложит в его подсознание нужную программу. Какую?

— В определенном месте передать нам десять миллионов долларов, — сказал Днищев. — Я думаю, что пары дней ему будет достаточно, чтобы собрать нужную сумму. Как, доктор, за этот срок он не выйдет из состояния гипноза?

— Исключено. После контакта со мной Рендаль будет нацелен на выполнение тех действий, конструкция которых ему будет задана. Ничего не подозревая, не меняясь внешне для окружающих, он превратится в совершенно иного человека. Можно даже стереть в его памяти некоторые воспоминания.

— А вот это лучше сделать потом, когда он принесет деньги, — поправил Сергей. — А если у тебя ничего не получится? Нас на куски разорвут.

— Я изучал нейролингвистическое программирование в США, — горделиво произнес Карпуньков. — И имел практику, между прочим. Но вообще-то, — подумав, добавил он, — мы затеваем рискованный эксперимент. Для него, Рендаля. Иногда в психике таких пациентов могут произойти необратимые изменения. Он может превратиться в зомби, который только и ждет команды.

— Тогда запрограммируй его, чтобы он потом поехал в Париж и прыгнул с Эйфелевой башни. Этот жирный клоп попил достаточно кровушки из нашей страны.

— Не будем становиться на один уровень с ним, — вмешался Гена. — Хватит и того, что мы его взгреем как следует. Но насчет суммы ты слишком загнул. Боюсь, он ее не осилит. Да и сколько же мешков надо приготовить?

— У него миллиард долларов, — сердито отозвался Сергей.

— И все равно. Куда нам столько? Солить? Богатство до добра не доводит. Мне лично хватило бы и пятисот тысяч.

— А мне — одного миллиона, — произнес Карпуньков. — Для открытия больницы. У меня даже название есть: «Психиатрическая лечебница имени Сергея Днищева». Надо же увековечить память о тебе и твоей идее. Пусть потомки думают, что ты был первым и самым любимым моим пациентом. Но Гена прав, давайте сократим наши требования. Надо просить пять миллионов.