Энн Грэнджер - Убийство в старом доме

После этого сыновья богатых горожан стали относиться к нам так же, как к сыновьям ремесленников. Учителя последовали их примеру. Больше неприятностей у нас не было. Директор школы вызвал нас к себе лишь однажды, после утренней молитвы, и мягко посоветовал: уж если нам непременно надо драться, лучше уж драться «по-джентльменски».

Я так и не понял, что это значит; ведь ни Джо, ни я не надеялись, что мы когда-нибудь станем джентльменами.

Помню, как плакала мама в тот день, когда к нам домой пришел доктор Мартин и стал уговаривать ее отпустить меня в школу. Она плакала не от страха и не от горя, а от радости. Мой отец был шахтером, в шахте он и погиб — не от несчастного случая, а от угольной пыли, которая разъела ему легкие. Мне тогда повезло, и Джо тоже, а теперь очень хотелось узнать, что с ним сталось.

Наступило утро, и старые воспоминания растаяли. Прежние неприятности давно закончились; на их место пришли новые. Стыдно сознавать, что единственным успехом мы обязаны гражданским лицам. Но в конечном счете разве мы, детективы, не рассчитываем на сведения, полученные от гражданских лиц? Выйдя из кабинета Данна, я отправился в Агартаун, решив на сей раз не возвращаться без результатов.

Когда я добрался до места, меня ждал сюрприз. Несмотря на все жалобы Флетчера, что мы, мол, препятствуем их работе, оставшиеся дома каким-то образом успели снести; а из квартала вывезли горы мусора. Передо мной расстилалась странная рукотворная пустыня. Дождь прибил пыль к земле, но в мелких расщелинах и выбоинах скопилась грязная жижа, которая вскоре заляпала мне сапоги. Я стал разыскивать десятника Адамса, но, к кому бы ни обращался, в ответ слышал:

— Я его не видел!

Я гадал, что делать дальше, как вдруг кто-то окликнул меня. Обернувшись, я увидел ненавистного Флетчера. Представитель железнодорожной компании осторожно пробирался ко мне. Когда он приблизился, я заметил, что он предусмотрительно надел на сапоги резиновые галоши.

На случай дождя он прихватил зонтик. Если бы он не раздражал меня так сильно, его вид мог бы меня рассмешить. Флетчер был удивительно похож на суетливую старушку, которая спешит в церковь дождливым утром.

— Инспектор, вы опять здесь?! — воскликнул он, вместо приветствия. — Разве вы еще не закончили?

— Был бы счастлив, если смог так преуспеть, как вы! — парировал я, широким жестом указывая на расчищенную площадку.

— У меня график! — раздраженно ответил Флетчер. — И если я от него отстану, мне придется отвечать перед вышестоящим начальством.

Я вспомнил о недавнем разговоре в кабинете Данна, и мне очень захотелось спросить его: не считает ли он, что я ни перед кем не отчитываюсь в своих действиях? Но, рассудив, что спорить с Флетчером бесполезно, я объяснил, что ищу Адамса, но пока не нашел его.

— Я тоже! — отрезал Флетчер. — Он не вышел на работу и ни словом не известил меня. Вчера он был здесь и не производил впечатления больного… Плохо, когда простые землекопы бросают работу, не предупредив, но неявка Адамса — это вопиющий случай. Очень странно, ведь сегодня суббота, день, когда рабочие получают жалованье. По субботам обычно все выходят на работу без задержек!

Внутри меня словно зазвонил колокол — я почувствовал отдаленную, но сильную тревогу.

— Не могли бы вы узнать, где он живет? — попросил я. — Это очень важно!

— Как кстати, — ответил Флетчер. — Я только что сверялся с ведомостью о выплате жалованья, чтобы узнать его адрес. Я хочу послать к нему кого-нибудь на квартиру и узнать, что с ним. Он живет в Лаймхаусе. Адамс работает в нашей компании с самого начала строительства и раньше никогда не прогуливал. Будь я азартным человеком — а я не азартен, учтите! — я бы поставил деньги на Адамса. Как он меня подвел! Если он все же бросил работу, найти ему замену будет непросто. Впрочем, у него, как и у остальных, есть оправдание: его донимали ваши констебли!

— Дайте мне его адрес, — потребовал я. — Я разыщу его. Его неявка на работу нравится мне не больше, чем вам.

Флетчер замигал и уставился на меня в упор. Неожиданно он сказал:

— Отлично. Тогда я сам поеду с вами. У вас есть средство передвижения?

— Нет, — ответил я, — но мы можем нанять кеб.

— Не нужно. — Он ткнул куда-то пальцем. Неподалеку стоял небольшой закрытый экипаж.

Я немного удивился, но последовал за Флетчером. Он что-то сказал кучеру, и мы тронулись с места.

Пока мы, грохоча, выезжали из Агартауна, я выразил удивление по поводу того, что у скромного клерка имеется собственный выезд.

— Экипаж не мой! — быстро сказал Флетчер и покраснел. — Я не такая важная птица… Его предоставил в мое распоряжение один из главных акционеров железнодорожной компании.

— Очень великодушно с его стороны, — заметил я.

Флетчер покраснел еще гуще и чопорно произнес:

— Я имею честь быть помолвленным с его дочерью.

— Примите мои поздравления, сэр! — вежливо произнес я.

— Спасибо! — буркнул он и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Очевидно, он не желал больше говорить на эту тему.

Мне пришло в голову, что будущий тесть Флетчера, наверное, очень осложняет ему жизнь. Нет ничего удивительного в том, что Флетчер вымещает досаду на полицейских. Хозяин бьет слугу, слуга бьет лакея, лакей бьет поваренка, поваренок бьет собаку. Я точно не знал, какое место в этой цепи занимает полиция. Но своему спутнику по-прежнему не сочувствовал.

Наш приезд в Лаймхаус не остался незамеченным. Лаймхаус — не тот район, куда отваживаются заезжать на личных экипажах. Пока мы плелись с черепашьей скоростью по оживленным улицам, мы быстро обросли стайкой уличных мальчишек, которые преследовали нас со свистом и гиканьем. К мальчишкам присоединилась целая стая дворняжек, они отчаянно брехали и пытались кусать лошадей за ноги. Лошадям это не нравилось, они вскидывали голову и фыркали. Экипаж раскачивался и кренился, а кучер разразился такой отборной бранью, которая могла бы заставить покраснеть даже бывалого матроса.

Переулок, в котором жил десятник Адамс, оказался таким узким, что экипаж прошел бы по нему, только полностью перекрыв движение. Поэтому кучер остановился, мы вышли и продолжили путь пешком. Даже в здешних трущобах переулок этот мог считаться одним из беднейших. Все дома были старыми и полуразрушенными; с некрашеными, неоштукатуренными фасадами. Над нами клубился туман: ночная сырость испарялась на солнце. У нас над головами тянулась веревка, на ней уныло повисли теплые мужские кальсоны, с которых на голову прохожих капала вода. В такой сырости белье, должно быть, сохло неделями. Мы морщились от вони — жуткой смеси запахов вываренных костей, отбросов и ила с берега Темзы. Должно быть, наступило время отлива.