Валерий Еремеев - Черный ангел

Странный он, этот Лаптев — сначала мочит всех подряд, потом меняет имя, уходит в религию, а все деньги, которые ухитрился добыть с риском для жизни, отдает в фонд церкви. Дальше проводит долгие годы в молитвах и наставлении заблудших на пусть веры в Бога, серьезно увлекается богословием, как вдруг опять принимается терзать человеческую плоть, словно взбесившийся хищник. Ладно, допустим, прокурор пошел под нож или, вернее, под меч по той же самой причине, что и эти трое. Лаптев огласил ему приговор еще тогда, просто Перминов получил отсрочку. Но зачем обворовывать архиепископа? Разве так бывает, что одной рукой человек дает, щедро, бескорыстно дает, а другой ворует?

Все это так нелогично и глупо, что в голове не укладывается. Трудно, очень трудно, когда действия преступника не ложатся в нормальные логические рамки. Такое впечатление, что это два различных человека. А может это вовсе и не отец Михаил? Чушь. Письменный его опознал! Но я бы не удивился, если бы Карелиных оказалось двое, если бы у батюшки оказался брат-близнец. Короче, подробности хочу, дорогие товарищи, подробности! Кого убил Лаптев, когда получил свой первый срок, при чем здесь Перминов, которого девять лет назад уже здесь не было. Он уже служил во Пскове.

Я просматриваю брехаловку дальше, переключаюсь на две другие, но там все тоже самое, про останки гражданина Л на пожарище, про то, что он уже сидел за убийство и про то, как он разделался с двумя рэкетирами. С одной статейкой мне, правда, везет больше чем с другими. Вернее не с самой статьей, в которой содержатся уже упомянутые факты, а с ее заголовком: «Суд Линча». Это уже кое-что. Это мотив. Суд Линча, насколько мне известно, применялся на Диком Западе в условиях, когда произвести нормальное судилище было по каким-то причинам затруднительно или вообще невозможно. Иными словами — это самосуд. Значит, Л, а то что это Дмитрий Лаптев, он же Михаил Карелин, теперь понятно даже идиоту, просто решил их таким образом наказать. За что? Пред тем как вернуть газеты, я записываю фамилии и имена авторов этих статей, а также дежурные телефоны редакций.

Выйдя из душного зала, в не менее душное фойе, я тут же завладеваю мобильником и прокручиваю записанные телефоны, без особой на то надежды, ибо прошло уже почти десять лет, эти люди могли давно поменять место работы или место жительства или, вообще, говоря по-русски, врезать дуба. Кроме того, имена корреспондентов вполне могут оказаться их журналистскими псевдонимами. И все-таки с одним человеком мне везет, хотя именно на него я почти не надеялся, уж больно имя у него казалось выдуманное: Романов Николай — слишком знаменитое имя, чтобы быть настоящим. И, тем не менее, этот человек существует и работает в той же редакции, как и девять лет тому назад. Мало того, что Романова зовут Николай, у него еще и отчество оказывается Александрович!

Дежурная по редакции девушка даже сдуру говорит мне его адрес и домашний телефон, хотя, наверное, не имеет право это делать. Во всяком случае, будь на месте Романова, и узнав, что какая-то дурочка-снегурочка раздает мой адрес первому прозвучавшему в телефоне голосу, заставил бы ее сожрать в сухомятку городской телефонный справочник.

Я и так вычислил бы, где обитает этот человек, но поскольку эта мадамочка сэкономила мне время, спасибо ей огромное.

Николай Романов обитает явно не в Зимнем дворце. Его жилищу, равно как и другим окрестным домам, название «трущебы» подходит куда более, чем «палаты». Внешний вид Романовской конурки вполне соответствует наружному. Сам хозяин меня впускает, даже не спросив, кто я и что мне нужно в такую пору. Апатия и равнодушие сквозят в каждом его движении.

— Николай Александрович?

— Да, — кивает он непричесанной головой.

Одного взгляда на помещение и на того, кто в нем живет, достаточно, чтобы определить, что передо мной старый холостяк, который, после потери жены (умерла или бросила), стал стремительно спиваться, опускаясь по общественной лестнице с одной ступени на другую. Конечно, он пока еще держится, ходит на работу, что-то там пишет, пытается напрягаться, но на его припухшем, землистого цвета лице уже оставила следы своих когтистых лап бездна одиночества и алкоголизма.

Одно меня радует — то что здесь тепло, а то еще немного и мои уши почернели бы на морозе.

— У меня есть к вам серьезный разговор, Николай Александрович.

— Проходите в комнату, — приглашает хозяин, — можете не разуваться.

По правде говоря, ввиду особой «стерильности» пола, я и не собирался.

Единственная комната Романова завалена самыми разнообразными вещами. Предметы гардероба, немытые тарелки и чашки, книги с оторванными обложками, старые журналы навалены в самых разнообразных местах. Возле батареи, в треснутом керамическом горшке, доживает свои последние дни неизвестное мне растение, со сморщенными и желтыми, как лицо президента компании «Samsung», листьями.

Единственное место, где, пожалуй, нет пыли — это клавиши пишущей машинки, стоящей на столе, по той причине, что Романов иногда к ним прикасается, когда строчит свои заметки. В углу на тумбочке работает небольшой черно-белый телевизор, экран которого демонстрирует агента национальной безопасности Николаева, в кроличьем ритме удовлетворяющего очередную покоренную им девицу.

Хозяин указывает мне на стул, но я предпочитаю приземлиться на диване, так как ему доверяю больше, чем чахоточным ножкам стула.

— О чем вы хотели поговорить?

— Это вы написали заметку в вашей газете «Суд Линча»?

Романов ныряет в самые отдаленные закоулки своих извилин, но по глазам вижу — без посторонней помощи он оттуда не вынырнет.

Я бросаю ему спасательный жилет, в виде уточнения времени и некоторых уже известных мне обстоятельств. Не без натуги, но он вспоминает, о чем идет речь.

— Да, конечно, был такой случай в истории нашего города, — соглашается он. — А что вас конкретно интересует?

— Абсолютно все, что не попало тогда в газеты. Например, кого и за что убил Дмитрий Лаптев, когда получил свой первый срок. Почему, наконец, вы назвали заметку «Суд Линча», ведь само ее содержание не раскрывает заголовка. Значит, назвали вы ее так подсознательно, исходя из уже известного вам. И не только вам, но и вашему редактору, который не счел нужным скорректировать заголовок.

— Вы кто? — наконец, догадывается поинтересоваться Романов.

— Это не важно. Скажем, я дальний родственник одного из участников тех событий, который хочет узнать правду, и забудем об этом. Важно другое: вы отвечаете на мои вопросы, а я плачу вам тысячу рублей.

— А если я вам не скажу? — вдруг заявляет эта трухлятина.

«Если ты мне не скажешь, — думаю, — я прищемлю тебе голову дверью от шкафа, и буду давить, пока ты не заговоришь. Не поможет: придется прищемить другое место».