Валерий Еремеев - Черный ангел

Допустим, Лаптев-Карелин случайно, из газет или еще каким-то образом, узнал, что продажный судья теперь рядом, он вдруг сорвался, забыл про заповедь «Не убий», пошел и зарезал бывшего судью. Это было бы еще понятно, но чтобы он вот так сразу превратился в подобие людоеда из племени Мумба-Юмба? Слабо верится. С ума сходят не враз. Если бы у Карелина начало срывать крышу, наверное, это было бы заметно. А между тем, те, с кем беседовал Альварес, очень тепло отзывались о Карелине как о нормальном, высоко-моральном и рассудительном человеке.

Но нормальный человек, даже если он не верит ни в бога, ни в черта, так не поступит. Нормальный человек, даже мстя другому, не станет убивать невиновного вахтера-охранника. Для этого нужно иметь отклонения в самой основе!

Еще один вопрос и тоже далеко не праздный, а по своей актуальности даже превосходящий предыдущий — что мне делать теперь?

Все, что мог, я узнать, узнал и очень быстро, теперь с чистой совестью могу валить домой. Однако Александр Евгеньевич Письменный и его друзья уголовники знают мое имя и, стало быть, смогут узнать, откуда я прикатил: ну что им стоит посмотреть в гостинице, заполненный мною формуляр, где есть и мой домашний адрес? Могут пострадать и люди из той цепочки, по которой я пришел к Письменному, в том числе и родственник Жулина. Кто знает, что за отморозки работают на Татарина.

Я не могу поручиться, что через пару дней после отъезда, у меня на пороге не появяться крутые братки с автоматами. Не по своей вине, а по случайности, но я здесь наследил. Теперь надо убирать, если я хочу и дальше жить спокойно. Оборотень Письменный не советовал Татарину ставить в известность большой круг лиц. Скорее всего, он так и поступит. Лишние в доле ему не нужны. Значит, против меня будут максимум три-четыре человека: Татарин с одним или парочкой доверенных лиц и сам Александр Евгеньевич. Уборка, стало быть, будет хоть и трудной, но отнюдь не безнадежным мероприятием. Решено, спектакль с Письменным будем доигрывать до конца. Пока не знаю как. Как не знаю, где я буду проводить ночь.

В гостиницу возвращаться нежелательно: вряд ли Рамазан окажется настолько терпеливым, что будет ждать, когда завтра после обеда я приду в офис Письменного. Уверен, что меня попытаются найти раньше. Уже пытаются. Прозвонить другие гостиницы и узнать, нет ли там Сергея Лыскова, ничего не стоит. Надо подыскать другое место.

Мне приходит на ум идея. Может кто-то и скажет, что я любитель все усложнять, может так оно и есть, но в данный момент ничего другого я придумать не в состоянии. Я возвращаюсь к двери Романова и нажимаю на звонок. Как и в прошлый раз, мне приходится ждать, когда Николай Александрович соизволит открыть дверь.

— Это вы? — говорит он, безо всякого удивления в голосе. — Хотите, чтобы я еще что-нибудь вам рассказал?

— Я просто решил, что ваш увлекательный рассказ не был оценен мною по достоинству. Скажем прямо, я пожадничал. Спешу исправиться. Я принес вам дополнительную премию.

— Шутите.

— Вот доказательства, — говорю я, вручая ему еще одну пятисотрублевую купюру.

— Спасибо, коли так, — говорит он, засовывая деньги в задний карман не глаженых брюк.

— Еще на один вопрос ответите, Николай Александрович?

— Валяйте, — безразлично соглашается он.

— Вы знаете, где жил Лаптев? Его адрес. Или хотя бы, приблизительно место, где он жил.

— Где они жили с сестрой — нет. А вот там, где он погиб, помню.

— Разве это было в другом месте?

— Конечно. Когда Лаптева посадили, то квартиру конфисковали. Сестре была предоставлена жилплощадь в другом месте, правда ей она так и не понадобилась. Три месяца после освобождения до гибели он жил в другом месте. Снимал нечто вроде времянки в частном секторе.

— Вы можете, сказать, где это? А еще лучше нарисовать, как туда добраться. А то я совсем не знаю вашего города.

Он выполняет мою просьбу, и я с ним расстаюсь на этот раз, полагаю, окончательно.

От Романова я еду на вокзал, куда приезжаю как раз вовремя, чтобы купить билет на последний пригородный поезд идущий в сторону Питера и вскочить в вагон. За моей спиной двери закрываются. Пассажиров немного. Свободных мест завались — располагайся, где хочешь. Я прохожу по вагонам и, выбрав, на мой взгляд, самый теплый, подняв для тепла воротник куртки, втянув голову в плечи, забиваюсь в уголок. Под стук колес иногда приятно и думается, и дремлется. А если мои новые знакомые захотят меня поискать, бог в помощь! Я засыпаю…

Юрисконсульт Александр Евгеньевич Письменный сидит, подбоченясь, за длинным полированным столом и, чтобы скоротать время, раскладывает пасьянс из двух колод карт.

Увидев меня, он неохотно смешивает карты.

— Наконец-то ты изволил явиться. А я тут сижу, волнуюсь. Все гостиницы города оббежал, а тебя нет нигде, нехорошо, батенька мой, нехорошо. Я, понимаешь ли, тружусь для тебя, выполняю твою работу, а ты изволишь где-то развлекаться. Непорядок.

— Виноват, исправлюсь, — отвечаю я.

— Вот так-то лучше, — говорит Письменный, меняя гнев на милость.

Он подходит и снисходительно хлопает меня по щеке.

— Ладно, вольно, можешь расслабиться, тем более что у меня для тебя большой сюрприз. Я нашел того человека, который тебе нужен. Вот, пожалуйста, познакомься.

Из-за длинной портьеры возле окна выходит высокий, широкоплечий мужчина, раскосый с длинными запорожскими усами и почему-то в зеленой чалме.

— Но ведь это не он, — протестую я, — это же Равиль Ильясович Рамазанов! Известный бандит по кличке Татарин! Я его очень хорошо знаю!

— Никакой это не татарин. Это он, человек с твоей фотографии, только он сейчас пластическую операцию сделал, вот и не узнает никто. Хотя я понимаю, рожа у него действительно бандитская. Как посмотришь, так прямо и плюнуть хочеться, в рожу-то эту противную.

Письменный встает, долго шевелит челюстями, словно накапливая во рту слюну, а потом делает смачный плевок в Рамазанова. Тут до меня доходит, что никакого Письменного рядом нет, а есть большой двугорбый верблюд, которого я поначалу принял за Письменного, и нахожусь я не в офисе юридической консультации, а на засыпанной снегом улице. «Верблюд, здесь? Но почему? Ему же здесь нельзя. Он же замерзнет. Ему надо срочно в пустыню!» — приходит мне в голову.

— Не замерзнет, — слышится голос Рамазанова, который очевидно умеет читать чужие мысли, — не успеет. Я его раньше убью! Чтоб, гад, не плевался.

У Рамазана прямо из руки вырастает длинный сверкающий меч, как в «Терминаторе-2», который он всаживает в живот верблюду. Из того начинает хлестать черная кровь, как из нефтяной скважины. Верблюд хрипит и бьет лапами по снегу, который окрашивается в сверкающие антрацитовые цвета, и вдруг превращается в огромную свинью, рылом чрезвычайно похожую на Письменного.