Валерий Еремеев - Черный ангел

Когда дружков выпускали из-под стражи, то Механошин задержался напротив того места, где сидел Лаптев и скорчил презрительную гримасу, мол: «Ну что, козел, скушал?». Кто знает, пройди он тогда мимо, может все и обошлось, может и удержался бы тогда Дмитрий и не совершил уже задуманное.

Но Механошин не прошел мимо. Его прямо распирало от чувства безнаказанности. Он чувствовал себя героем и не скрывал этого. В тот момент все взоры были прикованы к нему, кто смотрел c подобострастным восхищением, кто с презрением и никто не заметил, как Лаптев сунул руку, держащую спичечный коробок, под полу пиджака в районе пояса и сделал им резкое, короткое движение вверх. Зашипела, загораясь, сера на головках спичек, туго примотанных к стволу самопала. Выбросив коробок, Дмитрий выхватил оружие и быстро поднял его на уровень груди Механошина. В этот момент прозвучал выстрел. Олег был убит на месте — большой стальной шарик пробил ему сердце. Наверное, он так и не понял, что же произошло на самом деле, и умер с презрительной усмешкой в адрес брата девушки, которой так никогда и не суждено было вернуться к нормальной жизни.

Поначалу все находились в таком шоке, что Дмитрий, выбросив ставший ненужным ствол, не спеша, прошел через пороховое облако, вышел из зала, спустился на первый этаж и только на выходе был настигнут и задержан бросившимся за ним нарядом милиции.

Через месяц в этом же зале состоялся суд уже над ним самим. Дмитрий рассказал, как он из стальной болванки на токарном станке в автомастерских выточил ствол самопала и взял с собой, так как предполагал пустить его в ход, если суд вынесет оправдательный приговор. Так оно и случилось. Тот же самый судья, что и в прошлый раз, зачитал ему приговор. За умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами (изготовление и хранение огнестрельного оружия, неуважение к советскому правосудию — посмел стрелять в зале суда!) его приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Верховная комиссия по рассмотрению просьб о помилование заменила расстрел пятнадцатью годами лишения свободы. Адвокат Лаптева оказался человеком принципиальным, честным и напористым, и через полгода ему удалось несколько изменить формулировку обвинения и статью, сбросив своему подзащитному еще пять лет со срока. Десять оставшихся Лаптев отпыхтел полностью, от звонка до звонка.

Пока он сидел, его сестра умерла в больнице от кровоизлияния в мозг.

А осенью одна тысяча девятьсот девяносто третьего года в автомобиле «ВАЗ-2109», который был зарегистрирован на имя жителя города Петрозаводск Игоря Гусева, был найден труп его приятеля Петра Сидоренко, которому перерезали горло. Несколько часов спустя на пустыре за городом был найден и сам Гусев — мертвый, с вырезанными гениталиями. Оба официально были безработными, но на самом деле промышляли вымогательством денег с предпринимателей. По факту двойного убийства в тот же день было возбуждено уголовное дело. Отрабатывая версии, кто-то вспомнил, что несколько месяцев назад из тюрьмы освободился Дмитрий Лаптев, который мог захотеть свести счеты с Гусевым. В пользу этой версии говорил и способ убийства. Сидоренко же, скорее всего, просто попал под раздачу, оказавшись ненужным свидетелем. Но пока местные шерлок-холмсы строили свои версии, дом, в котором жил Лаптев, уже горел синем пламенем. Официальная версия пожарников сводилась к тому, что произошел взрыв баллона с газом. Пламя было настолько сильным, что только по нескольким фрагментам костей определили, что здесь погиб человек. Кости были признаны останками Лаптева.

Это все, что смог рассказать мне Романов. От себя могу добавить, что видимо Гусев и Сидоренко везли с собой крупную сумму денег, когда Лаптев совершил нападение, которая досталась ему в качестве трофея и, которую он позже пожертвовал монастырю. Татарин — он же Ренат Ильясович Рамазанов, под которым ходили Сидоренко и Гусев, сразу организовал поиски денег. Один из бандитов, которого Письменный назвал в телефонном разговоре с Татарином Купоросом, сделал тот же вывод, что и менты, и заявился на хату Лаптева. Купорос пришел один — урок с Гусевым и Сидоренко его ничему не научил, за что он и поплатился, сгорев в адском пламени, а его обуглившееся тело было принято за тело Лаптева. Позже кореша Купороса свалили на покойного и убийство Лаптева и пропажу денег.

Дальше, яснее ясного, Лаптеву удалось скрыться из города. Человек он уже бывалый, к тому же прошедший хорошую тюремную школу. Он знал, что надо было делать в подобной ситуации. Ему удается уехать в другой город и сделать себе документы на другое имя. Особо не раздумывая, он берет себе фамилию Карелин, как единственную память о родине. Но как жить дальше? Цель, ради которой он пошел в тюрьму, которой он жил все десять лет, которой бредил холодными тюремными ночами, выполнена. Те, из-за которых погиб его единственный родной человек, уже мертвы. Он остался совсем один. Он поселяется в монастыре, решает стать монахом. Настоятель обители, возможно, желая пристроить свою некрасивую сестру, убеждает Карелина отказаться от монашества и стать священнослужителем, мол, для этого поприща он подходит куда лучше.

В общем-то пока все логично. Но смерть Перминова в эту логику уже не вписывается.

— Вы не помните, Николай Александрович, фамилию судьи? — спрашиваю я, когда рассказчик, умолкнув, стал раскуривать сигарету без фильтра.

— Нет, — отвечает тот, — не помню. Знаю только, что вскоре он перешел служить то ли в милицию, то ли в прокуратуру. Словом, вскоре после суда над Лаптевым, он сменил род занятий.

Мой вопрос про имя судьи из разряда лишних. Я и так знаю, кто был этот человек, который сначала оправдал двух малолетних подонков, а потом попытался подвести под вышку брата их жертвы. А теперь скажите, что бы случилось с этаким вот судьей в древнем Вавилонском государстве? Правильно! С него бы сняли шкуру и натянули на кресло, на котором бы вершил судопроизводство новоназначенный судья. У нас не Вавилон (о чем иной раз приходится и пожалеть) и вряд ли кто-нибудь пожелал бы восседать на такого рода стульчике, поэтому, когда убийца ободрал Перминова, он его самого же и посадил на собственную шкуру.

Покинув Николая Романова, я выхожу на морозную улицу. Несмотря на то, что за считанные часы, что я нахожусь в этом месте, мне повезло многое узнать, нельзя сказать, чтобы я испытывал чувство глубокого удовлетворения. С одной стороны, все вроде встало на свои места, с другой еще больше запуталось. Так совершенно понятно, почему был убит Механошин, а его приятель даже кастрирован, можно даже понять, хотя это и не так просто, почему расчленили Перминова, но на кой убийце понадобилось мастерить из мертвеца чашу для питья? Мало мастерить — пить из нее! Делайте со мной, что сочтете нужным, но я твердо уверен, что человек, который решил посвятить жизнь служению Богу, который отдал все свои деньги церкви, так поступать не станет. Если он хотел отомстить Перминову, почему он еще тогда, выйдя из тюрьмы на волю, не попытался его разыскать? Это было бы совсем нетрудно сделать. Потому что он твердо решил поставить точку на своем прошлом.