Нина Васина - Сервис с летальным исходом

— Тогда смотри еще раз пакеты, которые она держала!

— Сама смотри! Вон все лежит в куче, иди и смотри! Сто раз уже смотрели!

Я поворачиваю голову в другую сторону и вижу в отдалении огромную гору мусора, среди которого копошатся сгорбленные фигурки.

Цаца вдруг наклоняется к моему лицу и кричит что есть мочи:

— Ты пошла выносить мусор и упала в машину, да?!

От звука ее сорванного голоса, от брызг слюны и вытаращенных голубых глаз с нарывами на веках меня тут же замутило.

— Стала бы она так цепляться за пакеты! — критикует эту версию Луша. Теперь она хорошо видна вся — костлявая, седая и грозная, с длинной страшной палкой, на которую опирается криво, как раненая Баба-яга. — И чего орать?..

— Потому что человек может быть полумертвый и после грохота механизмов глухой! Да?! — надрывается надо мной Цаца.

Я еще раз пытаюсь сесть. Мне помогает третий человек, он обхватывает мои запястья и тащит к себе. От коричневых пальцев невозможно отвести взгляд, потому что они совсем без ногтей.

— Копчик, спроси, зачем она была в машине! — требует Луша.

Старый, сморщенный сушеным грибом Копчик молчит и застенчиво улыбается.

Я становлюсь на четвереньки и ползу к двум кучкам мусора неподалеку. Я узнала пустые бутылки, я их помню еще на столе, была какая-то пьянка, дети… Странно видеть содержимое мусорного ведра, аккуратно рассортированное на белом песке. Объедков совсем не осталось — запястья мои пахнут копченой колбасой. Металлическая коробка открыта. Я ищу сухих фугу, я рою песок и копаюсь в пакетах с овощными очистками. Троица, опустившись на четвереньки рядом, напряженно следит за моими движениями.

— Рыбки, — кое-как проговариваю я и показываю пальцами размер, — мои рыбки…

— Если ты про сушеную кильку, так мы ее отдельно сложили в кучку, — тычет палкой Луша.

Ползу в указанном направлении, захватив правой рукой половину коробки, и коченею от ветра. Если представить, что я на дне несуществующей реки, я прыгнула топиться, а вода ушла вверх… Я — вниз, а вода — вверх… Я иду по дну реки, а вода плещется вверху чистейшей синевой и купает солнце… Одна рыбка, две, три… Восемь, девять, десять… Поднимаю голову. Трое свалочных друзей смотрят на меня, открыв рты.

— Десять, — зачем-то говорю я и начинаю укладывать фугу в коробку.

— Я ни при чем! — сипит Цаца. — Это Копчик сгрыз одну. Ему не понравилось, мы и не стали пробовать. Он всегда все первый пробует, если чего попадется незнакомое. Потому что самый старый.

Из песка выглядывает чешуйчатая шкурка. Копаю под ней и нахожу три обгорелые кости из коробки. Кладу на ладонь, дую, сгоняя песок. Издалека к нам медленно идет человек, и что-то волочится за ним по песку. Неужели… как это?., мерзляк…

— Хрюк! — кричит Луша. — Она живая!

— Сам вижу, — басом замечает Хрюк и бросает рядом со мной… телогрейку. — Надень, а то сдохнешь от холода.

— Хрюк, ты не понял, она живая и босая!

— Сейчас приедет из Горелова машина, там в поселке живут богатые, ты пойдешь первой на раз-груз, найдешь себе обувалово.

С покорностью круговороту событий забираюсь руками в рукава телогрейки, замкнув таким образом в петлю свое несостоявшееся утопление и опостылевшую жизнь.

— Вот, возьми на ноги, — предлагает Луша. Я боюсь повернуться, неужели я опять обречена на валенки огромного размера?..

В ее руках большие меховые рукавицы, слегка подпоротые в раструбах.

— Как раз по ноге будут, обмотаешь шнурками, и все дела.

— Она будет жить с Копчиком, — заявляет Хрюк, и я сразу же чувствую, как в правую руку вцепляются крепкие пальцы без ногтей. — Ты из спидушника? Из инфекционки?

— Скажешь тоже, Хрюк, — хихикнула Цаца, — ты где в спидушнике видел такие пижамы?

— Заткнись! — Он наклоняется ко мне и осматривает голову. — Где обрили?

— В пари… кмах… в парикмахерской.

— Что творят! — покачал он головой и выпрямился. — Пока голова не обрастет, можешь побираться с Копчиком, он тебе расскажет. А грудь живая?

— Что?..

— Грудь, спрашиваю, своя такая торчит или подложила чего?

— Своя, — сплевывает Луша в песок, словно ей неприятна моя грудь. — Мы хорошо ощупали, все натурально.

Грудь?.. Я прижимаю ладони к груди и кричу в ослеплении воспоминания:

— Ребенок! Мальчик!

Все, кроме Копчика, отшатываются.

— Это неприятность, — замечает задумчиво Хрюк.

— Отпусти ее, у нее ребеночек, — всхлипывает от жалости Цаца.

— Он умер. Мой мальчик умер, он… Он…

И вдруг я начинаю давиться, как будто пальцы без ногтей перехватили горло. Я хочу крикнуть и не могу, глаза от этого наливаются кровью, крик пульсирует в голове запертой птицей, долбя тупым клювом виски.

— Все ясно — жертва аборта! — ставит диагноз Луша. — Ты, дура! Сейчас после чистки их в мусорник не бросают, сейчас все пакуют в холодильники и отвозят за границу на косметику!

— Ты поплачь, поплачь! — заливается слезами Цаца, и я понимаю, что сейчас из меня вырвется такой рев, такой крик, что лучше сразу зарыться в песок.

И я опускаю голову и начинаю закапывать ее в песок, и земля переворачивается, и теперь я плыву — одна — в темноте и пустоте и держу на своей голове такой сгусток боли, жизни и смерти, что даже странно, как это может быть шаром, а из космоса — зелено-голубым, как она может быть планетой, эта колба на моей голове с пульсирующими миллиардами сердец, законсервированных в желатине времени.

Очнулась я от голоса Луши. Буднично и по-деловому она громко сообщила:

— Хватит уже реветь, а то Копчик умер.

Открываю глаза. С большим трудом поднимаю голову и сдуваю с лица песок. Старик лежит на спине, вцепившись в мою лодыжку коричневыми пальцами. Он смотрит в небо и улыбается. В уголке его рта пузырится желтая слюна. Дергаю ногой. Не пускает. И тут со мной случилась такая истерика, что я сорвала голос, расцарапала себе лицо и покусала визжащую Цацу. Я кричала, чтобы от меня отцепили мертвеца, я ползла по песку и кричала, что он умер, потому что съел засушенного фугу, и если сегодня — полнолуние, то еще есть шанс оживить его через три часа после полного восхода луны, что я не хочу жить с мертвецами, потому что у меня болит грудь от молока, и еще много всего разного.

Я очнулась от ведра воды в лицо.

— Мы и не таких видели, — заявил Хрюк. — Через два дня будешь спокойная и веселая.

Он отдирает мертвые пальцы Копчика, я икаю и трясусь, на лодыжке багровыми полосами проступают синяки.

Взяв Копчика за ногу, Хрюк тащит его по песку в карьер, по пути он начинает проваливаться ногами все глубже и глубже, и оставленное тело медленно уходит в песок, а Хрюк выкарабкивается и удаляется, подсвеченный солнцем сзади, как освободившаяся душа Копчика.

— Мне надо домой, — я цепляюсь за руку Луши, Луша отталкивает меня палкой. — Там ребенок маленький, его надо кормить, как отсюда выйти?