Фруде Гранхус - Шторм

Вестерман повернулся к другому рисунку.

— А здесь у нас другие маски, они рассказывают о более классических жестоких судьбах. Например, вот эта.

Он выбрал рисунок полностью в черных тонах, Фалку пришлось сильно постараться, чтобы разглядеть лицо.

— Сексуальное насилие. В наше время мы и не знали о том, что такое случается. Разразился настоящий скандал, когда я рассказал об этом другим учителям. Этот рисунок, можно сказать, стал началом моего конца. Хюсебю — это школа для слепых, целью которой было облегчить их повседневную жизнь, а не вытаскивать на свет Божий тот ужас, который творится в норвежских семьях. Я получал предупреждение за предупреждением, но рисунки — и истории, которые за ними следовали, — говорили о своем. Я не мог просто отвернуться от того, что мне пытались рассказать дети. Поэтому я проработал учителем всего десять лет, затем меня заставили уйти.

Вестерман снова поправил очки.

— На тот момент болезнь уже развивалась, так что, в любом случае, долго я бы не проработал.

Фалк оглядел собрание отвратительных лиц и вдруг замер. В одном углу внизу висел рисунок, от которого у него перехватило дыхание. Он никогда не ходил ни в какую специальную школу, никогда не встречал мужчину, который считал себя родоначальником терапии с помощью рисунков, и, тем не менее, он тоже рисовал лица, темные перекошенные гримасы скрываемого страдания. В этот самый момент на него смотрел рисунок, почти идентичный его собственному.

— А этот, — сказал Вестерман, заметив, что именно заинтересовало собеседника, — нарисовал мальчик, у которого вместо отца был мешок с дерьмом с садистскими наклонностями.

Комната закружилась перед его глазами.

— В этом случае и психологом не нужно было быть, чтобы распознать жестокость. Следы у бедняги были по всему телу.

— Он плохо видел? — выдавил Фалк.

— Мальчик был не в состоянии разглядеть собственные синяки. Он был полностью слепым.

То есть жестокость порождает одни и те же рисунки.

— Таких отцов нужно. — Вестерман сжал кулак.

— Лишать родительских прав, — закончил Фалк.

Старик помотал головой.

— Их нужно растерзать на клочки.

Фалку не раз хотелось сломать пальцы своему отцу.

— Мы нашли скелет, — вдруг сказал он.

— Скелет?

— Все кости переломаны, — Фалк приехал сюда не для того, чтобы поговорить о скелете, но слова как будто бы сами слетали с губ.

Вестерман внимально наблюдал за ним сквозь темные очки.

— Может быть, он упал? — сказал он и погасил свет в комнате, а затем добавил, — с большой высоты?

— Кроме черепа.

Вестерман остановился. Свет в комнату проникал только через полуприкрытую дверь.

— Кроме черепа, — повторил он, затем прошел в свою комнату и сел в кресло. — Вы уверены, что не хотите ничего выпить?

Фалк вежливо отказался.

— Если вы спросите меня, я скажу, что это говорит о чрезвычайной ярости. Убить было недостаточно. Нужно было уничтожить.

— Скелет принадлежит мальчику, и все это время мы думали, что его убил отец. Всем известно, что он над ним издевался.

Вестерман покачал головой.

— Но ведь голова цела.

— Отец, в ярости убивший своего сына, остановится, как только поймет, что он наделал.

Фалк решил оставить это без комментариев. Значит, это Боа убил своего брата. И Фалка затрясло при мысли, что когда-то он гордился тем, что сидел на багажнике его велосипеда.

— Тот, кто это сделал, был вне себя от ненависти, — Вестерман снял очки и вытер пот с носа.

Фалк снова взглянул ему в глаза. Зрачки казались огромными.

— Выбор между отцом и братом.

— Выбор?

— Мы практически уверены в том, что мальчик погиб около пятидесяти лет назад. Его отец тоже умер в это время, а брат сильно пострадал при пожаре.

Последнее было теорией Рино Карлсена, но Фалк решил представить это как доказанный факт.

— И там висела эта маска?

Фалк кивнул.

Вестерман взял в руки рисунок.

— Ее нарисовал не ребенок, — повторил он.

— Нам кажется, что мы знаем, кто ее нарисовал. Она не ребенок, как вы говорите, но в то же время и не взрослая.

— Ближе к делу, следователь. У меня начинает болеть голова. В это время года она всегда болит во второй половине дня. И единственный способ ее унять — сидеть здесь в полной темноте.

— Женщина моя ровесница, но у нее синдром Дауна. Она ходила в Хюсебю в конце шестидесятых.

Вестерман положил рисунок на колени и принялся массировать голову.

— Вполне может быть, — сказал он, некоторое время разглядывая рисунок.

— Я надеялся, что вы сможете что-нибудь рассказать мне о нем.

— Вы хотите услышать, что я думаю?

Фалк кивнул.

— Возможно, она и нарисовала эту маску. Но не от злости или от отчаяния. Здесь нет искренних чувств. Либо она пыталась скопировать что-то, что нарисовала когда-то давно, либо кто-то попросил ее это нарисовать.

Фалк почувствовал, как похолодела шея.

— Синдром Дауна, так вы сказали? Помню одну девочку с задержкой развития. Возможно, это именно она.

— Конец шестидесятых?

— Да, примерно так, — Вестерман снова поднес рисунок к глазам. — Мать была здесь с ней, но она так ничего и не поняла.

— Что именно?

— Что произошло.

— Вы имеете в виду, помимо инвалидности?

— Девочка, которую я помню, находилась в состоянии шока. Ее рисунки были полны ненависти. Если мы говорим об одном и том же человеке, то я могу сказать, что ее травма была одной из самых тяжелых, — старик снова вытер пот с подбородка. — Она была не в состоянии пережить то, что с ней сделали.

Шур Симскар понимал, что что-то пошло совсем не так. Просидев в укрытии остаток ночи и почти весь день, он знал, что ему необходимо взглянуть на нее. Поэтому он решился выбраться из своего укрытия, прекрасно зная, что на него объявлена охота. И вот он сидел на своем привычном месте за кустами и смотрел в окно на первом этаже. Свет в кухне был выключен, шторы в гостиной задернуты. Предчувствуя какую-то беду, он, пригнувшись, стал пробираться к дому. Луч света, возникший с причала, заставил его прижаться всем телом к ржавой бетономешалке, приготовленной к зимовке. Он подполз ближе и спрятался за грудой досок. Слабый свет обрамлял оконный проем. Шур прижался лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть хотя бы кусочек комнаты. Там стояла кровать, он видел ступню, не прикрытую одеялом. Он зашел с другой стороны и заметил монстра, лежащего на кровати. Тот лежал на животе, пытаясь освободить ноги. Симскар решил, что навсегда обезвредил Боа, но, выходит, это вовсе не так. В этот момент монстр упал на пол. Он находился в доме женщины, которую Симскар обещал беречь всю жизнь.

Он боялся, что в следующий раз покинет кровать только на носилках из труповозки. Сейчас или никогда. Уже несколько часов он не получал питание и не знал, собирается ли Дьявол что-нибудь ему ввести. И хотя он решил не обращать внимания на боль, когда он упал на пол, в глазах у него потемнело. Он должен оставаться в сознании во что бы то ни стало, поэтому он двигался медленно, останавливаясь, хотя и понимал, что в любой момент Дьявол может войти в комнату. Он отодвинул коврик и продел два пальца в кольцо люка. Хватит ли ему сил его открыть? Прощупав края люка и определив, в какой стороне петли, он потянул кольцо на себя. Люк едва сдвинулся с места, но, по крайней мере, был не заперт. Он переполз на другую сторону и попробовал снова. Люк оказался не таким уж тяжелым, но кольцо выскользнуло из бессильных пальцев. Стены содрогнулись от удара, эхо, скорее всего, достигло и верхнего этажа, но никто не пришел комнату, чтобы проверить, что случилось. Он попытался еще раз, теперь ему удалось вставить колено в проем. Люк поцарапал обожженную кожу, но в данный момент боль не имела значения. Главное, чтобы ему хватило сил сбежать.