Фруде Гранхус - Шторм

Рино двинулся к входной двери и посветил на пол фонариком. Маленькие катышки засохшей земли. Нападали с ботинок? Конечно, не исключено, следы очень старые, а иначе, кто-то поджидал тебя здесь, Боа? Приполз ли ты прямо в руки своему похитителю? Рино снова зашел в подвал и еще раз осветил пятно крови. Ты упал и ударился головой, потом пополз дальше. Рино обнаружил новые пятна в следующей комнате. Потом ты ошибся, Боа, ты искал выход, а попал в старое хранилище для угля, тут ты лежал и барахтался. Теперь инспектор видел, что следы вязкой массы вели прямо до выхода из подвала. Так все и было, не так ли, Боа? Симскар вовсе не вытаскивал тебя из люка, ты пытался сбежать. Зачем, Боа? Чего ты боялся? Внезапно раздался глухой стук, свет, проникавший в подвал сверху, погас. Люк захлопнулся.

Первый упавший камень был размером с чемодан, но к тому времени, как он добрался до шоссе в шестистах метрах ниже, он разбился на метеориты примерно с кулак, так что проезжавшим спустя несколько минут через гору Хамнойфьеллет даже не пришлось снижать скорость. Следующий камень сорвался через пятнадцать минут, по пути он напоролся на несколько препятствий, сделал сальто в воздухе и разбился о свежеположенный асфальт. За ним последовал целый каменный блок, центр тяжести которого смещался на протяжении нескольких тысячелетий миллиметр за миллиметром. С глухим вздохом он оторвался от горного склона, на котором с начала времен вода потихоньку вымывала маленькие лакуны. Гул достиг окружающих гор и громким эхом вернулся обратно. Облако песка, похожее на туман, поднялось над дорогой, и когда острые камешки упали на землю, масштаб оползня стал очевиден. Метровые валуны лежали повсюду, еще пара метров — и автомобиль смело бы с дороги в бушующие осенние волны. Шофер ударил по тормозам, и на полицейский автомобиль обрушился град мелких камешков и земли.

Фалк не чувствовал пронизывающего ветра, не ощущал моросящего дождя, от которого волосы и подбородок сразу намокли. Фалк вообще ничего не чувствовал. Только внутренний хаос из ненависти и отчаяния. Миновав Рейнехалсен, он даже не заметил, что машина стоит возле полицейского участка. Усталыми шагами, как будто после долгого горного похода, шел не шестидесятидвухлетний мужчина, а десятилетний мальчик. Мальчик, который хотел сбежать, но не находил способа. Теннес — местечко отдаленное. Лишь высоченные горы и глубокий фьорд. Он знал каждый камешек, каждую гряду на маленьком выступе у подножия горы, много раз он с надеждой смотрел на пролив. На Винстад, который сулил свободу. Почему никто не вмешался? Почему мать вела себя так, как будто ничего не знала? И даже хуже: покрывала случившееся?

Уже в те времена он очень любил бездомных кошек, относил в их укромные местечки в расщелинах рыбью требуху, страшась, что узнает отец. Ведь уже не раз он выходил с ружьем на охоту на тех, кого называл вонючим отродьем. И всегда, против собственной воли сопровождая отца на рыбалке, Бергер с отвращением отворачивался всякий раз, когда отец отработанным движением сворачивал рыбе голову или вспарывал брюхо, выбрасывая кровавые внутренности. Он ненавидел боль и страдание и ненавидел отца за то, что тот был их причиной.

Резкий вой прорезал воздух. Никто не издает таких душераздирающих звуков, как лисы. И снова вой, от которого у него похолодела спина. Как и от криков в тот самый день. Хуже всего, что он знал: все обернется бедой. Страшной бедой. И он сам поучаствует в той беде.

Рино замер. Интуиция настойчиво долбилась в подкорку мозга с того самого момента, когда он вошел в дом, пытаясь сообщить ему, что что-то здесь не так. Боа пытались убить, и все свидетельствовало о том, что рисунок, обнаруженный на месте происшествия, нарисовала женщина, которая в данный момент находилась этажом выше. Месть. Все дело в мести. Боа вернулся домой, полагая, что о нем, как и о том, за что его когда-то возненавидели, давно забыли. Но вышло иначе, потому что Астрид Клевен, одна из жертв его юности, узнала его. Так ли это? И правда ли, что начатое несколько месяцев назад в гараже должно было закончиться здесь, в доме одной из медсестер, ухаживавших за ним? Если Каспара каким-то образом замешана в отмщении Боа, у нее были все возможности осуществить возмездие в пансионате. Зачем же она перевезла его к себе домой?

Пока он добирался до двери из подвала, наверху послышались приглушенные голоса, затем люк открылся.

— Простите, — сказала Каспара.

Хотя люк был закрыт всего несколько секунд, Рино уже начал сомневаться в намерениях женщины, которая в данный момент смотрела на него сверху.

— Мы не хотели вас пугать.

Он выключил фонарик и поднялся по шаткой лестнице.

— Пора бы рассказать мне, что происходит.

Каспара присела на край кровати.

— Это Астрид. Она совершенно вне себя в это время года. Видимо, она поняла, что произошло здесь сегодня вечером, и когда услышала, как вы здесь шуршите, с ней случилась истерика. Она ворвалась в комнату и захлопнула люк. Мне пришлось успокаивать ее — и только потом я смогла его снова открыть.

— Я говорю не о люке. Я говорю о рисунках Астрид. Почему один из них оказался в гараже, где чуть не сгорел Сигурд Овесен?

— Астрид в том гараже быть не могло.

— Но кто-то же там был. От ее имени. Все указывает на то, что пожар подстроен, а от того, что пострадавшего перевезли именно сюда, становится еще удивительнее.

Отвечая, Каспара чуть не плакала.

— Я всегда хотела только самого лучшего для своих пациентов, особенно для Героя, которому мы все так сочувствуем.

— Маски, — сказал Рино и захлопнул люк. — Я хочу знать, зачем Астрид их рисует и что они означают.

— Она с детства не рисовала.

— А почему она рисовала эти маски в детстве?

Каспара закусила нижнюю губу. По лицу было заметно, что она врет.

— Астрид плохо видит, так было всегда, но рисовать ей нравилось, хотя она сама с трудом различала свои творения. И внезапно она начала рисовать лица, отвратительные лица, одно злее другого.

Рино испытующе смотрел на нее.

— В детстве она посещала школу для слепых Хюсебю.

Каспара кивнула.

— И там она рисовала маски, злые маски. Один из учителей разработал специальную теорию о том, почему она их рисовала.

— Астрид приходилось тяжело, — затравленно прошептала Каспара.

— Маски, — твердо сказал Рино, когда продолжения не последовало.

— Она уже много лет их не рисовала.

— Но ведь когда-то она их рисовала?

Каспара кивнула.

— Вы знаете почему?

— Я думаю, потому что Астрид сильно разозлилась.

— Вот и учитель в Хюсебю сказал то же самое. Его теория состоит в том, что причина этой злости кроется в серьезной непрожитой травме.