Бернадетт Пэрис - Дилемма

Как мне жить дальше, зная, что я не был там, с ней, когда она нуждалась во мне больше всего? Я бы уткнул ее лицо себе в плечо, покрепче обнял, чтобы она не видела приближения смерти. Даже если через несколько недель или месяцев нас уверят, что Марни ничего не знала до самого конца, что самолет взорвался без предупреждения, все равно сохранится вероятность, что она еще была жива, когда эта железная махина стала падать.

Раздавленный всепожирающей, безнадежной, чудовищной скорбью, я почти не осознаю рыданий, которые сотрясают мое тело, слез, которые льются у меня из глаз. Да чем я вообще думал, позволив ей лететь тремя рейсами, чтобы добраться домой? Она же могла напрямую. Я, видите ли, не хотел ее баловать. И тем самым утроил для нее вероятность гибели в авиакатастрофе. Меня так и крутит от душевной муки, и во мне вдруг вспыхивает жгучая ненависть к Ливии. Я бы разрешил Марни полететь прямым рейсом, более дорогим. Я бы дал ей деньги на билет. Но я знал, что Ливия этого не одобрит. Из-за Джоша, из-за того, что он при этом почувствует. Несколько мгновений я ненавижу и Джоша. Хотя он придет в ужас, узнав, что я позволил его сестре лететь тремя рейсами просто из-за того, что его самого я заставил лететь двумя. Разве то, что она из-за сессии могла провести с нами всего четыре дня, само по себе не служило оправданием прямого перелета? Во всей этой кошмарной истории вина лежит лишь на одном человеке, и этот человек – я сам. Я могу винить во всем лишь себя одного. Как я мог поступить так глупо, так недальновидно, так… нелогично ?

Через какое-то время в мои мысли вторгается жизнь, тупое осознание того, что есть вещи, которые я обязан сделать. Клео, я обещал ей рассказать.

Я нахожу свой телефон, отыскиваю ее имя, нажимаю кнопку «сообщение». Что я ей вообще могу написать? Ничего не придумывается. Я в состоянии найти лишь такие слова: «Клео, мне очень жаль». И потом я жду, чтобы она прислала мне что-то в ответ. Я не отрываю взгляда от экрана, мне отчаянно хочется увидеть – я не одинок в этом.

А потом ее ответ приходит. Всего два слова: «Мне тоже».

Теперь эта новость – реальная. От нее никуда не деться. Мне надо сказать Ливии. Но как? Как мне суметь пробраться за «Ливия, мне надо тебе сказать…»? Перешагнуть этот порог. Как мне извлечь из себя слова, которые я даже мысленно не могу произнести: «Марни умерла»? Это слишком жестоко, слишком бесчеловечно. Надо, чтобы слов было больше. «Ливия, мне надо тебе сказать… Мы с Марни придумали сюрприз к твоему дню рождения…» Нет, нет. Я уже так и вижу, как у нее на лице вспыхивает радость. Может, лучше сразу перейти к сути? К правде. «Ливия, мне надо тебе сказать… ты знаешь, что вчера по пути в Амстердам разбился самолет? Ну так вот, на нем летела Марни». И потом добавить что-то такое, что поможет умерить боль. «Но не беспокойся, все будет хорошо, мы это преодолеем, все втроем, ты, я и Джош». Потому что горе заставляет нас говорить самые идиотские вещи.

И потом я понимаю, что не существует таких слов, чтобы сообщить матери о смерти ее ребенка.

Я встаю на ноги. Этот момент настал. Момент, когда я разорву мир Ливии в клочья.

Совершенно механически я выхожу из сарая, пересекаю лужайку, направляясь к дому, спускаюсь по садовым ступеням на террасу, вступаю на кухню. Но тут я вижу ключи от мотоцикла, которые я бросил на столик тысячу лет назад. И вместо того чтобы идти дальше, наверх, в спальню, я хватаю ключи, прохожу через кухню обратно к выходу. А потом – по боковой тропинке. Я уже бегу, я больше не думаю о том, как я сообщу Ливии, вместо этого я вспоминаю, как забрал Марни после вечеринки и мы не поехали домой, а докатили аж до Саутгемптона и отправились гулять по тамошнему пляжу. Добегаю до гаража, достаю из багажника шлем, вскакиваю в седло, завожу мотор и с ревом мчусь по дороге.

Я гоню по пустынным улицам – то спугну кошку, рыщущую в поисках объедков, то слишком резко срежу угол, и могильная ночная тишь разлетается вдребезги от рева моего мотоцикла. Впереди маячит объездная дорога, ведущая к М4. Я поддаю газу и в воплях двигателя вылетаю на автостраду, перед самым носом у машины, ползущей как черепаха. Мотоцикл слегка смещается подо мной, когда я газую сильней.

В лицо несется ветер, и это безумно опьяняет, приходится бороться с всепоглощающим желанием выпустить руль и на полной скорости свалиться – и, понятное дело, погибнуть. Жутковато, правда, что Ливии и Джоша недостаточно, чтобы я хотел жить дальше? Чувство вины лишь усиливает мучения последних четырнадцати часов, и рев раскаленного добела гнева словно бы добавляется к звуку мотора, когда я мчусь по трассе и в голове у меня лишь стремление все крушить.

А потом сквозь влагу, потоками струящуюся из моих глаз, я замечаю в зеркало заднего вида, как за мной гонит машина, вспыхивает голубая мигалка, и наш с мотоциклом печальный рев делается ревом досады. Я довожу скорость до ста миль в час, отлично зная, что в случае чего смогу выжать и сто двадцать. Потому что сейчас меня ничто не остановит. Но полицейский автомобиль быстро сокращает расстояние между нами, ловко встраивается на внешнюю полосу. Вот он поравнялся со мной, и боковым зрением я вижу, что полисмен на пассажирском сиденье бешено жестикулирует, глядя на меня.

Я еще прибавляю скорости, но полицейские обгоняют меня и выходят на мою полосу, преграждая путь мотоциклу. Мне хочется еще поддать газку и все-таки перегнать их, доведя мотоцикл до максимума его возможностей, но что-то мне мешает, и полицейские, как и я, медленно снижают скорость, прижимая меня к обочине. Уж не знаю, зачем я позволяю им это сделать. Может, не хочу, чтобы Ливии пришлось подбирать новые обломки. А может, в ушах у меня звучит голос Марни: «Не надо, па, не надо!» Честное слово, я так и чувствую, как ее руки на мгновение теснее смыкаются у меня на груди, а ее голова сзади прижимается к моей шее.

Руки-ноги у меня дрожат мелкой дрожью, когда я останавливаю мотоцикл позади полицейского автомобиля и глушу мотор. Из машины вылезают два полицейских – мужчина и женщина. Мужчина широкими шагами направляется ко мне.

– Тебе что, жить надоело? – вопит он, мощным движением сажая на голову фуражку.

Тут подходит и его напарница, сидевшая за рулем.

– Сэр, отойдите от мотоцикла, – гавкает она мне. – Сэр, вы меня слышите? Шаг в сторону от мотоцикла.

Я пытаюсь разжать пальцы, вцепившиеся в руль. Оторвать ноги от своего мотоцикла. Но меня к нему словно приварили.

– Сэр, если вы не подчинитесь нашим требованиям, нам придется вас арестовать.

– Нам так и так придется его арестовать, – замечает первый. Он делает шаг в мою сторону, и я вижу, что с пояса у него свешиваются наручники. Тут я снова обретаю дар речи – очевидно, от потрясения при виде покачивающегося металлического кольца.