Бернадетт Пэрис - Дилемма

Мои именинные торты поставлены на боковой столик, каждый накрыт пленкой. Уже один их вид пробуждает во мне аппетит, и я вдруг понимаю, что почти не ела и не пила на собственном дне рождения. Всякий раз, когда кто-нибудь протягивал мне бокал, я делала лишь крошечный глоточек, после чего мне всякий раз казалось, что нужно срочно поставить бокал и заняться каким-то делом. Я принимаюсь за работу – загружаю в посудомоечную машину все, что в нее влезает, а более крупные вещи мою вручную. Потом убираю все на место, протираю разделочные столики, а затем делаю себе кофе – прежде чем приступить к мытью пола.

Выношу чашку в сад. Такое ощущение, что весь мир спит – кроме меня. Когда Джош и Марни были маленькими, я часто поднималась рано, чтобы побыстрее разделаться с домашними заботами. И день потом неизменно складывался удачно во многом благодаря тому, что я больше не переживала о всяких хозяйственных делах, намеченных на сегодня. Я рада, что сумела привести дом в порядок: к нам же придут гости.

Я не сразу соображаю, что ни на какой ланч к нам сегодня никто не придет. Ведь Адам уже знает про Марни и Роба.

Я ПРОСЫПАЮСЬ ОТ СЕРДЦЕБИЕНИЯ. Я знаю, случилось что-то жуткое, и я силюсь припомнить что. И тут я вспоминаю. Марни мертва. Ее больше нет. Я лежу неподвижно, пытаясь как-то справиться с болью потери, сотрясающей мое тело. А ведь так теперь будет всегда, вдруг понимаю я. Несколько секунд неосознанности, а затем реальность хлынет потоком, принося с собой горе и страдания.

Хорошо ли, что Ливия уже не лежит рядом? Да, иначе мне пришлось бы сказать ей прямо сейчас, в эту самую минуту. Видимо, она в ванной. Значит, я могу еще чуть-чуть повременить, подождать. Я пытаюсь ни о чем не думать, как-то заслонить свое сознание от кошмарного факта смерти Марни. Надо как-то защитить себя, чтобы я мог рассказать Ливии, не сломавшись. Но защититься невозможно.

Я знаю, что меня будет вечно преследовать именно это незнание. Незнание того, понимала ли Марни, что вот-вот погибнет. А поскольку мне этого никогда не узнать, я буду вечно терзать себя мыслями о том, что да, она это понимала, были секунды или даже минуты, когда она знала, что за ужас ее ждет. Я никогда не сумею примириться с тем, что Марни пришлось одной встретить смерть. Никогда.

Одним из самых больших моих сожалений всегда было то, что я не присутствовал при ее рождении: я тогда сидел в пабе с Нельсоном. К тому времени как Джесс меня там отыскала, все уже произошло. Важно ли то, что меня не было и при ее гибели? Может, это та цена, которую мне приходится платить за недостаточную заботу о ней до ее рождения. И за то, что сначала я вообще не очень-то хотел, чтобы она появилась на свет. Чтобы у нас был второй ребенок.

Я слышу, как открывается задняя дверь, слышу шаги на террасе. Ага, значит, Ливия внизу, а не в ванной. Интересно, давно она встала? Через открытое окно я слышу, как она мурлычет себе под нос какую-то песенку, и чувствую саднящую печаль. Сегодня последний день, когда она встала в радостном предвкушении предстоящего дня.

Я делаю колоссальное усилие, чтобы дотянуться до своего телефона. Мне это удается лишь потому, что нужно узнать, который час. Нужно понять, сколько я еще могу тянуть это самое время, прежде чем надо будет все-таки сказать Ливии. Оказывается, сейчас пять сорок пять. Еще солнце толком не взошло. В саду сейчас просто замечательно. Скорее всего, немного прохладно, зато очень красиво. Может, это как раз подходящее место, чтобы ей сказать? Сесть рядом с ней на садовую стенку. Мы будем окружены воспоминаниями о вчерашнем празднике. И напротив нас как раз будет Марнина ограда. А может, фотографии Марни только ухудшат дело. Если, конечно, его можно как-то ухудшить.

Еще пятнадцать минут, и я скажу ей. Прежде чем встанет Джош. Прежде чем все начнут названивать нам с благодарностями за чудесный праздник.

Я ТАК ЛЮБЛЮ НАШ САД РАННИМ УТРОМ, еще до того, как человеческие голоса, жужжание газонокосилок и рев инструментов заглушат пение птиц. Я иду по траве, по пути подбирая салфетки и крышки от бутылок. Ловлю себя на том, что мычу себе под нос «Освобожденную мелодию», ту самую песню, под которую мы с Адамом танцевали всего несколько часов назад. Даже не верится, что я ощущаю такую расслабленность, ведь я знаю, что таит предстоящий день. Наверное, все дело в том, что про Марни с Робом мне расскажет Адам, а не я ему. А значит, беспокоиться о том, как мне об этом сказать, придется ему. Мне заранее стыдно за свое притворство: чтобы выйти сухой из воды, я буду вынуждена сделать вид, будто ничего не знаю. Может, мне и не надо ничего скрывать, встревоженно думаю я, может, лучше просто сказать Адаму правду.

Попытавшись снять лопнувшие воздушные шарики, я понимаю, что мне понадобятся ножницы, чтобы обрезать веревочки. Я иду за ножницами на кухню, захватив с собой подобранные с травы салфетки и бутылочные крышки. И я уже собираюсь выкинуть их в мусорное ведро, но вдруг замираю. Там, прямо поверх объедков, лежит футляр из турагентства, тот самый, который я вчера подарила Адаму. Мало того, он разорван пополам.

Наклонившись, я вынимаю две эти половинки. На сердце у меня тяжело от болезненной тревоги. Я не понимаю. Почему Адам выбросил билеты, которые я для него купила? Я думала, для него это станет идеальным подарком. Путешествие с целью осмотреть знаменитый мост. Как я могла так ошибиться?

Я отношу эти куски к столу и сажусь. Как ни глупо, мне хочется зареветь от досады. Ну да, он, судя по всему, не пришел в восторг, когда я вчера вручала ему эти билеты. Я решила тогда, что он беспокоится из-за вынужденного отпуска, пусть и короткого. А теперь выясняется, что он, похоже, вообще не хочет ехать. Это совсем не похоже на него – не проявлять благодарности за подарок. Даже за такой, который ему в глубине души не понравился, как те рождественские свитера, которые его тетушка упорно покупает ему каждый год. Может, он никогда и не будет их носить – у него целый ящик даров, которыми он ни разу не пользовался, – но, разворачивая подарок, он всегда делает вид, будто это именно то, чего он хотел. Он никогда бы не стал задевать чьи-то чувства… но мои задел – даже не тем, что не захотел поехать посмотреть на виадук Мийо, а тем, что порвал билеты. Он никогда бы так не поступил, если бы не был зол, раздражен, разочарован.

Разочарован… Может, Адам так никогда и не смирился с тем, что не получил диплом инженера-строителя? Что, если это чувство по-прежнему гнездится в нем вместе с другими желаниями, которые теперь уже никогда не осуществятся? Неужели я совершила такую глупую ошибку? Мне и в голову не пришло посоветоваться с Майком или Нельсоном, прежде чем заказывать эту поездку. Возможно, они раскрыли бы мне глаза на реальность и предложили какую-то альтернативу. Если Адам по-прежнему сожалеет о том, что не сделал чего-то, что хотел сделать, о том, что не стал тем, кем хотел стать, я была бы последним человеком, которому он бы в этом признался.