Марсель Монтечино - Убийца с крестом

Голд испытывал чувство облегчения и смятения одновременно. Его бляха остается при нем. Но что за дело придумал для него шеф?

— О чем это ты?

Гунц откинулся во вращающемся кресле и улыбнулся ему. Он походил на довольного собой кота.

— Перевожу тебя на другую работу. Хочу поставить во главе одного нового важного дела.

Голда охватило дурное предчувствие.

— С этого момента наш непоседа Джек Голд займется другими непоседами, художниками. Авторами граффити! — Гунц расхохотался.

— Куда, черт дери, ты гнешь?

— Отныне ты начальник только что созданного специального подразделения по борьбе с клеветниками и осквернителями святынь.

— Чего-чего?

— Уверен, лейтенант, вы слышали об этих негодниках, что разгуливают по городу и малюют разные непристойные надписи и картинки на машинах, домах и церквях ваших соплеменников.

Голд не ответил.

— Так вот, всю субботу и воскресенье, когда я отбивался от миссис Эскадириан и Эда Форби, мне обрывали телефон твои собратья по религии. Сегодня утром — тоже. С шести утра. Не будет преувеличением сказать, что эти дети Давидовы испортили мне весь уик-энд. — Гунц холодно улыбнулся.

— Давай выкладывай, Алан.

— Сейчас, сейчас. — Гунц явно любовался собой. — Так вот, как раз перед тем, как ты ввалился сюда с этой вонючей соской, я говорил с советником Оренцстайном — не самым любимым мной представителем вашей нации, — и он категорически требовал от меня принять самые решительные меры, чтобы все эти безобразия прекратились. Особенно возмутили их события прошлой ночи. Думаю, ты в курсе, что произошло?

Голд заморгал.

— Нет.

— Вот как? А я-то думал, вы между собой уже перешепнулись. — Он снова холодно улыбнулся. — Короче, прошлой ночью некий сумасшедший размалевал краской целую кучу еврейских тачек — «роллсы», «мерседесы» и прочее. Ущерб оценивается в четверть миллиона. — Гунц громко расхохотался. — Знаешь, похоже, ваши от этого далеко не в восторге, а?

Секунду Голд размышлял, стоит ли прикончить Гунца прямо сейчас, на месте. Нечто аналогичное сделал в свое время в Сан-Франциско Дэн Уайт. Но потом раздумал. Он не будет убивать его, по крайней мере пока.

— Итак, советник Оренцстайн требовал от имени своих «вест-сайдских избирателей» — но мы-то с тобой понимаем, кто на самом деле стоит за ним, — требовал, чтобы я принял срочные меры против этих «зверств». — Гунц с иронией выговорил последнее слово. — И я принял. Сказал, что создал активную, мобильную, хорошо вооруженную группу по борьбе с клеветниками и осквернителями святынь. И это ничтожество Оренцстайн был совершенно счастлив. Особенно когда я сообщил ему, что во главе этой группы будет стоять его собрат по вере. Он даже что-то о тебе слышал.

На черта мне это дерьмо, подумал Голд. Лучше уж отдать бляху, прямо сейчас. Отстегнуть и отдать. А что потом? Сидеть целыми днями в одиночестве, вспоминая о славном прошлом? Ездить на рыбалку? Заняться каллиграфией? Керамикой? Совершить самоубийство?

— Все это сущий бред. От начала до конца. Тебе, как и мне, наверняка понятно, что все эти штучки проделывает пара-другая ребятишек, каких-нибудь панков с гиперактивной щитовидкой. Им скучно. И вот они напьются пива и начинают малевать свастики на дверях туалетов, вот и все. Все это ерунда.

Гунц молитвенно воздел руки.

— Разве это моя вина, что твоим соплеменникам под каждым камнем мерещится Гитлер?

— Но я вот уже двадцать девять лет в полиции, и после этого ты хочешь заставить меня гоняться за школьниками, какими-то мелкими хулиганами?

— Да ладно, чего кипятишься? Сегодня Оренцстайн хочет представить на заседании муниципалитета билль. Хочет, чтобы осквернение святынь рассматривалось отныне как уголовное преступление, нарушение гражданских прав, что-то в этом роде. Теперь мы знаем, что «святыни» на самом деле есть не что иное, как синагоги. Кто последний раз размалевывал стены лютеранской церкви? Ну, скажи мне, было такое или нет?

— Все равно — чушь собачья.

— Чушь или не чушь, но именно так обстоят дела. Сейчас на восьмом этаже расчищают кладовую. Там будет твой офис. Офис группы по борьбе с осквернением святынь.

Мужчины смотрели друг на друга через полированный стол, яростно сверкая глазами.

— Я не согласен.

Гунц подался вперед, кипя от гнева.

— А тебя никто не спрашивает! Я приказал — значит, все! Знай свое место, лейтенант! Я твой начальник, прошу не забывать. Если не желаешь подчиняться приказам своего непосредственного начальника, клади на стол бляху сию минуту! Я давно мечтал от тебя избавиться. Я бы свободно мог тебя уволить после этого прокола с банком, просто не хотелось иметь дела с этими придурками из профсоюза. Может, у тебя и полно поклонников в нашем департаменте, Голд, но поверь — я не из их числа!

— И слава Богу! — парировал Голд.

— Мне до чертиков надоело выступать на публике, выгораживая убийц вроде тебя всякий раз, когда они разряжают свои револьверы в детей и беременных женщин!

— Да что ты знаешь об убийцах! Ты ж... ни разу не сталкивался ни с кем опаснее мелкого спекулянта! Ты ж лет как пятнадцать не выходил на улицу! А когда и выходил, то только в качестве личного шофера своего шефа.

— Я знал, что ты подонок, знал уже давно, с тех пор как ты пришил эту черную бродяжку, с которой спал! Именно такие, аморальные, бесчестные люди вроде тебя позорят полицию!

— Да любой новичок, выехавший на патрулирование, имеет большее представление о том, что такое служба в полиции...

— Чего еще ждать от таких, как ты?..

— И куда храбрее! Ты ничтожество, дерьмо! Да каждый коп в городе знает, что ты не мог ужиться ни с одним напарником! Вот почему ты всю жизнь протираешь задницу в креслах! Ни один нормальный человек не согласится с тобой работать, ты, червяк! Потому что знает, что ты можешь пальнуть ему в спину! У тебя нет, не было и не будет друзей!

— Вон отсюда! — завопил Гунц, вскакивая и указывая на дверь.

— Ладно, я уйду. Здесь воняет, только не от моей сигары!

— Вон! Пошел вон!

Когда Голд был уже у двери, Гунц крикнул ему вдогонку:

— Лейтенант Голд, извольте с часу дня приступить к своим новым обязанностям! Иначе я заберу у вас бляху и личное оружие.

Голд обернулся.

— Да пошел ты... — И вышел из комнаты.

У сидевшей за машинкой Черри Пай отвисла челюсть, а лицо побледнело. Вслед Голду все еще неслись из кабинета дикие крики Гунца.

— Ступай к своему шефу и отсоси у него! Может, тогда чуть поостынет. А то еще удар хватит бедняжку, — заметил Голд.

Черри Пай выскочила из-за стола и кинулась в кабинет Гунца, захлопнув за собой дверь и заглушив его вопли.

Голд обернулся к Хониуеллу, сидевшему на узенькой кожаной кушетке в ожидании приема. Он тоже все слышал и тоже несколько побледнел.