Эндрю Зерчер - Двенадцать ночей

Но, при всем том, Кэй обнаружила, что в состоянии думать.

В мыслях у нее была фигура отца, лежащего на этом полу и глядящего вверх, на цветные тени каменного свода; она двинулась к нему, неся свое сознание, отламывая и отбрасывая при каждом шаге долю расстояния с великим трудом, с содроганием. Дойдя, встала над ним и вперила взгляд в его запавшие глаза, в серую щетину на худых изможденных щеках, в крапинки и поры его костлявого носа, в бледные губы, еле заметно шевелящиеся при неслышных вдохах и выдохах. Как. Как увидеть, что́ он видел, почувствовать, что́ он чувствовал. Чувствует. Видит. Как. Словно подпрыгивая в воздух, чтобы нырнуть в яму, пробитую в земле, Кэй сложилась, скрутилась мысленно и позволила мысли упасть – но не рухнуть, опуститься ровно туда, где он. Ее глаза расширились; она глядела в потолок, обессиленная приближением и стараниями ни о чем не думать, нейтрализовать всякую мысль.

Напоминая воздушный шарик, который держат в равновесии на кончике иглы, Кэй испытывала невообразимый, невыразимый страх перед всякой мыслью, перед любым шевелением восприятия: к катастрофе могло повести что угодно. Не позволяя этому опасению подняться на уровень сознания, она ощущала безмолвный приказ: сосредоточиться на одной, правильной мысли, на той, что позволит ей проследовать вдоль нити, проследовать не туда, где он был, – она уже находилась там сейчас – а к тому, чем он был тогда, на краю обрыва, в последний миг перед тем, как они вытолкнули его на улицу. Она растянулась на полу, чувствуя холод пола – холод отца – сквозь металлический режущий гуд, который не прекращался в ее нервах. Что-то подсказывало ей: слишком тепла она все же, недостаточно опущена, слишком пока что собрана в пучок, недостаточно отвязана. Ей вспомнилось, что сказал Фантастес: надо идти по жилкам, следовать за млечным соком листа. С приглушенным, но внезапным удивлением она поняла, что лист все еще цел, все еще лежит между языком и нёбом; все то серебро, весь металл, что сочился по ее нервам, был вкусом его кожицы. Мгновенно решившись, она вонзила в лист зубы и тут же ощутила, как потек по деснам его мясистый, древесный, кашицеобразный сок. Вкус теперь был богаче, глубже, что-то от чеснока и кореньев, и в голове у нее будто пошел ток, началось движение – от металла к древесине, от древесины к земле. И внезапно – черви. На каждом пальце по червю. Кэй почувствовала, как по телу прошло содрогание, рот будто отпрянул от листа. Уже было слишком, а что еще будет! В желудке, который казался неимоверно далеким, взбухла тошнота. Черви ворочались, тянулись вверх, как пальцы, из ее живота, вползали в мысли, толкались в горло едучими ртами. Поднимались, красные, в сияние красного солнца. В голове у нее состроился крик. Он длился без голоса, он не нуждался в дыхании, просто длился и длился. Она сглотнула, сталкивая лезущих червей вниз точно кулаком. Они опять полезли. Она сглотнула еще раз, смутно припоминая что-то – что же? – но была полна решимости не допускать воспоминание до себя.

Крик прекратился, сок ушел в землю, и Кэй наконец ощутила холод – ощутила как отчаяние своего рода, не окутывающее рассудок, а уплотняющее его, вводящее его в границы, проталкивающее, словно подвижные мелкие глиняно-песчаные гранулы через скопление небольших камней, холодные и непреклонные начатки мыслей – не ее и не его мыслей, а начатки самой возможности мышления. Думай . Прежде она была на поверхности листа – листа, подобного странице, книжной странице; затем, стягиваясь, уплотняясь, опустилась к черенку – пересекла внутреннее поле страницы; теперь она двигалась внутри трубчатого листового черенка, добравшись в книге до нитей брошюровки, петляя вместе с ними, идя с ними туннелем через неживую землю, сквозь переплет и наружу, закрепляясь якорем, рассеиваясь в стороны, уподобляясь корню. Тут оно начинается. Тут начинается. Тут.

Это оно. Да, я понимаю. В тот момент он… он думал… только это…

Думал, что он отграничен, отсечен, оставлен в одиночестве; но думал также, что этим расплетением, этим лишением стебля, черенка, истории был не только отъединен, но и присоединен к чему-то – к некой первопричине, первооснове, к первичной земной материи, ко всем и ко всему. Думал, что пребывает отдельно – и вместе; что немыслимо далек – и рукой подать. С одной стороны – отрезан, одинок, сам по себе; с другой – обрел реальность, вышел за рамки времени, уподобился духу, стал универсальным и всеобъемлющим, как идея. Неся единичность и универсальность на двух ладонях мысли, Кэй двинулась с ними вверх, обратно в ствол, в стебель, в черенок, туда, где причина соединяется со следствием, обстоятельство с его результатом, корень с плодом. Она знала, что надо взметнуться из черенка во все жилки сразу, одновременно; что надо соединять два потока везде, не только в срединном стержне, где так уютно, так компактно, где так легко их переплетать, – нет, надо отправить их взрывчато и в ветвь, и в лист, и в текст, и в текстуру, во все жилки вплоть до мельчайших, в каждую жилку – то есть в каждый момент. Сделав огромный вдох, она изо всех сил толкнула мысль наружу – разом во всё, во всякий доступный и вообразимый вкус, звук, вид, прикосновение и запах. Вернись домой.

Перед тем, как она ощутила рог, самим звуком прободавший ей живот, звуком сломавший ее сосредоточенность, у нее возникло чувство, что она движется к себе издали, что она бежит к себе, что ее на бегу проскваживает ветер; и с собой она несла знание о месте, о положении, об атмосфере. Бормотание; уличная стена, в ней проход; свет, но также и смрад; дуновение ветра, но также и тяжесть; черный тротуар внизу, белый камень наверху; согласие.

Со вздохом исчерпанной самоотдачи она опустилась на холодный пол, чувствуя боком, коленом, щиколоткой его отчетливую и угловатую жесткость. Лист все еще был во рту, и прежде, чем открыть глаза, она выплюнула его; изо рта вбок потекла струйка слюны, и она поняла, что лежит щекой на полу. Напрягла затекшую руку. Попробовала оттолкнуться от пола слабой ладонью. Возникли голоса, они добавились к воспоминанию о звуке рога, они тянули ее за подмышки – то один голос, то другой. Или это были руки? Она отдалась им и почувствовала, что садится. Открыла глаза – и увидела перед собой глаза Элл.

– Кэй, ты слышала рог? – жизнерадостно спросила она. – Слышала, как я подула? Он свое дело сделал! Это я, я смогла!

Кэй улыбнулась, и ей захотелось положить ладонь на щеку сестры; но ладонь удалось поднять только до ее локтя, и Кэй оставила ее там, пожала локоть.

– Да, ты смогла.

Духи дали ей, чтобы прийти в себя, несколько минут, дали воды и сушеных фруктов, а потом начали задавать вопросы, на которые ей так хотелось ответить. Фантастес желал знать обо всем, что она приметила, с самого начала, и, хотя Кэй была готова рассказывать, резко вмешался Флип. Вопросы, считал он, должны быть короткими и по делу.