Джесс Уолтер - Великолепные руины

– Eccellente, – сказал отец Франциско и протянул Паскалю руку. Юноша собрался пожать ее, но косой падре глянул на него очень строго одним глазом.

– А… – Паскаль достал из кармана деньги. Купюры исчезли в недрах сутаны. Падре торопливо благословил юношу.

Паскаль шел к пристани, ничего не замечая вокруг. Забрался в лодку, опустился на скамейку, заляпанную рыбьей кровью. Юноше было очень стыдно. Он даже не смог как следует позаботиться о теле матери! И вдруг Паскаль вспомнил одну историю. Ему было лет семь. После обеда его положили спать, а когда он проснулся и спустился вниз, мама плакала, а отец ее утешал. Паскаль так и прирос к полу в дверях кухни. Тогда он впервые осознал, что родители – отдельные от него существа, что они жили задолго до того, как Паскаль появился на свет. «Бабушка умерла», – сказал ему отец. Паскаль решил, что умерла мать его мамы. А потом оказалось, что умерла мать отца. И при этом папа утешал маму. Антония посмотрела на сына и сказала: «Ей повезло, она теперь с Господом на небесах». Юноша снова заплакал. Невозможно понять даже самых близких людей. Паскаль закрыл лицо руками, и Томассо деликатно отвернулся.

Валерии нигде не было. Паскаль заглянул в ее комнату, там было так же чисто, как и в комнате матери, словно тут никто никогда не жил. Рыбаки ее не увозили. Значит, она ушла пешком через горы. Гостиница казалась Паскалю усыпальницей. Он принес из родительского погреба бутылку вина и сел за стол в пустой траттории. Паскаль пил и смотрел на фотографию Ди Морей. Ночь подходила к концу, а тетя все не возвращалась. Наверное, он заснул, потому что внезапно ему послышался шум моторной лодки, а потом в прихожей раздался глас Божий.

– Buon giorno! – крикнул Бог. – Карло, Антония! Где вы там?

Паскалю захотелось плакать. Раве они не с ним, не с Богом? Почему он зовет их, да еще по-английски? Паскаль понял, что уснул, попытался встряхнуться, а Бог уже переключился на итальянский.

– Cho cosa è un ragazzo devi fare per ottenere una bevanda qui intorno?

Нет, это не Бог. Алвис Бендер приехал с утра пораньше, чтобы две недели писать роман на берегу моря. Ему что же, помирать от жажды прямо у них на крыльце, спрашивал он на ломаном итальянском.

После войны Алвис Бендер совсем растерялся. Он вернулся в Медисон, пошел преподавателем в маленький искусствоведческий колледж Эджвуд. Навалилась депрессия, Алвис постоянно уходил в запои. Былая радость от преподавания и чтения испарилась без следа. Францисканцы, которым принадлежал колледж, пьянство Алвиса долго терпеть не стали, и ему пришлось пойти на работу к отцу. К началу пятидесятых автосалон Бендера стал крупнейшим в Висконсине; в Гринбее, Ошкоше и даже пригороде Чикаго открылись отделения, торгующие «шевроле» и «понтиаками». Бендер пользовался благами, нажитыми его семейством, как умел. Секретарши и бухгалтеры прозвали его Всенощный Бендер, потому что он мог пить всю ночь напролет. Резкие перемены в его настроении сотрудники деликатно считали результатом психологической травмы, полученной на войне. Отец как-то спросил Алвиса, искорежила ли его жизнь война. Алвис ответил: «Меня корежит, когда я не выпью, папа».

Алвис никакого посттравматического синдрома не ощущал. В настоящих сражениях-то он ведь не участвовал. Просто устал от жизни. Может, война и определила его мировоззрение, но поедом ела его душу какая-то мелочь, сущая ерунда. Все на свете утратило смысл. Особенно трудно ему было понять, зачем работать, надрываться, стараться все сделать правильно? Ричардс вот старался, и где он теперь? А Бендер уцелел, вернулся в Висконсин. Для чего? Чтобы учить дебилов разбирать предложения? Или продавать машины дантистам?

В редкие минуты просветления он мечтал выразить все это в романе. Вот только роман он на самом деле не писал. Говорил, да, и много, но писать не писал. Слова не шли. И чем больше он о своем романе говорил, тем труднее ему было приступить. Как начать? Бендер знал, что в его военном романе самой войны быть не должно. Должны быть тусклый солдатский быт и только одно сражение, девять секунд обстрела под Стретуей. Девять секунд, унесших жизни двоих товарищей. Важно только это: рутина и скука, за которой следуют страшные девять секунд, и главный герой погибает, а роман все равно продолжается, только уже со второстепенными персонажами. Он хотел объяснить, что на войне все случайно. Романы о Второй мировой такие серьезные, такие трагические, и речь в них исключительно о героях и подвигах. А он смотрел на вещи проще и говорил только о том, что видел. Так обычно писали о Первой мировой Хемингуэй, Дос Пассос, Селин. Телеграфный отстраненный стиль или мрачный юмор. Личная трагедия, описанная с большой долей иронии.

Как-то вечером он окучивал очередную дамочку, которую собирался затащить в постель, и похвастался, что пишет книгу Дамочка заинтересовалась:

– О чем она?

– О войне.

– В Корее? – вполне серьезно спросила дамочка. Ничего плохого она в виду, безусловно, не имела.

Алвис почувствовал себя жалкой старой развалиной. Ричардс был прав, правительства затеяли новую войну, а Бендер еще не успел уложить в голове последствия предыдущей. Алвис вспомнил о старом друге, и ему стало стыдно. Как он провел эти восемь лет! На следующий день Бендер пришел к отцу и решительно попросил отпуск. Алвис хотел вернуться в Италию и засесть наконец за свой роман. Отец не обрадовался, конечно, но согласился. Только поставил условие: через три месяца Алвис вернется и возглавит автосалон в Кеноше. Так и порешили.

Алвис отправился в Италию. Он переезжал из города в город, из Венеции во Флоренцию, из Неаполя в Рим, пил, курил, размышлял. И повсюду таскал за собой портативную пишущую машинку, хотя из чехла не достал ее ни разу. Алвис селился в отеле и немедленно шел в бар. Каждый встречный рад был поставить выпивку бывшему солдату, а Бендер рад был выпить с каждым встречным. Все это называлось «собирать материал для книги». Никаких материалов он не собрал, разве только во время неудачной поездки в Стретую, где произошла перестрелка. В остальном же вся его подготовительная работа сводилась к пьянству и соблазнению итальянских девчонок.

В Стретуе Алвис, как обычно, напился. С утра его мучило жуткое похмелье. Он отправился на поиски места, где была перестрелка. И вскоре наткнулся на художника. Тот рисовал старый сарай. Только вот сарай почему-то вышел вверх тормашками. Алвис решил поначалу, что у парня нелады с головой. Было в этом наброске нечто завораживающее, какая-то полузнакомая смещенность картинки.

– Наш глаз видит изображение перевернутым, – объяснил художник, – а мозг потом его еще раз переворачивает. Я просто стараюсь запечатлеть первичный сигнал, который получают нервные клетки.