Элизабет Чедвик - Отвергнуть короля

– А я дочь Уильяма Маршала! – Махелт вскинула голову. – Моя мать защищала Килкенни от всех, кто пытался его захватить.

– Комендант вашей матери защищал Килкенни, – парировал граф. – Хотя ваш отец – великий воин, даже вы должны признать, что не обладаете ни его мастерством, ни его опытом, и, кстати, он ни разу не оборонял замок от врагов. На кону стояло не только умение воевать, мадам.

Махелт закипела:

– Несомненно, и в результате король захватил моего сына, вашего внука. Как вам такая ставка?

– Это прискорбно, признаю.

– Прискорбно? – Махелт так разозлилась, что едва не подавилась этим словом.

– Если бы было больше времени, мы бы эвакуировали весь замок. По крайней мере, младшие дети свободны. Вы с Гуго в целости и сохранности.

Махелт мгновенно уловила намек на то, что им с Гуго ничто не угрожает и они могут завести еще детей, и разъярилась еще больше.

– Но победой это не назовешь! – выкрикнула она. – Или ваш внук ничего не стоит?

– Придержите язык, дочь моя, – нахмурился граф.

– Я говорю то, что думаю, – надменно произнесла она.

– Махелт… – начал Гуго, но отец оборвал его:

– Мадам, предлагаю вам пойти и позаботиться о детях, а также немного отдохнуть, потому что вы явно расстроены. Мы поговорим, когда вы придете в себя.

– Может, я и утратила рассудок, но честь сберегла. Подумайте об этом! – парировала Махелт и, не удостоив графа ни реверанса, ни поклона, развернулась и зашагала обратно в спальню.

Гуго в смятении глядел ей вслед. Он устал, голова шла кругом от того, что с ними случилось. Самые устои его жизни рушились с угрожающей скоростью, и под ногами разверзлась непроглядная пропасть.

Его отец закрыл лицо ладонью и вздохнул.

– Нигде нет покоя, – проговорил он. – Ни в королевстве, ни в моем собственном доме. – Граф устало посмотрел на Гуго. – Этот мальчик – мой внук, и я люблю его, как бы ни думала его мать. Невозможность защитить его – тяжкий груз.

– Но не столь тяжкий, сколь быть его отцом, – напряженно ответил Гуго. – Махелт права. Меня там не было. Я должен был взять их с собой, как она хотела, но решил, что им лучше остаться во Фрамлингеме, что там они будут в безопасности. Я думал, у меня есть время…

– Родство мальчика с Маршалом защитит его! – резко произнес отец. – Что толку плакать над пролитым молоком.

Гуго пристально взглянул на отца:

– Но полезно узнать, почему молоко пролито. Роджер – мой сын, ему всего шесть лет, и он заслуживает достойного обращения. Я знаю, на что способен король.

– Повторяю, пареньку ничто не угрожает, ведь его дед – опора Иоанна. Мой отец потерял наше графство, восстав против короля, и Фрамлингем был стерт с лица земли. Мне понадобилось двенадцать лет тяжелого труда, чтобы вернуть наше наследство и титул. Я заново отстроил наш дом на пепелище и не желаю вновь увидеть его сожженным или окончить свою жизнь в изгнании. Мы восстали против короля, но должны оставить двери открытыми. Иоанн предлагает нам месяц отсрочки, прежде чем явиться к нему и просить о мире.

– На каких условиях? – хрипло спросил Гуго. Ужасная мысль забрезжила в его голове.

– Возможно, на худших для нас, – развел руками отец. – Иоанн-триумфатор будет вдвое страшнее Иоанна, загнанного в угол. Мы должны заключить мир, который свяжет обе стороны. В Лондоне есть французские рыцари, и Людовик приедет, но ближайшее будущее клубится и меняется, как морской туман. Мы должны держаться берега, чтобы оставаться в безопасности, даже если вышли в море.

– Просто скажите мне, что вы приказали Ленвейзу капитулировать, если король явится к нашим стенам? Это часть вашей политики «держаться берега»?

Отец склонил голову, так что Гуго видел лишь поля его шляпы.

– Король оказался быстрее, чем я полагал, – произнес он. – Я думал, Фрамлингем будет пустым.

– Вы отдали приказ капитулировать, хотя знали, что они в замке. – Гуго сглотнул.

– Я приказал Ленвейзу думать своей головой. Не будь наивным. Это риск, на который мы пошли, просто мы неверно рассчитали время. Вот и все.

– Вот и все? – содрогнулся Гуго. – А как же последствия?

– Мы с ними справимся. – Отец поднял на него суровые серые глаза.

Гуго шумно выдохнул, сжал кулаки и вышел.

Он нашел Махелт в гостевой комнате за залом. Она лежала на кровати спиной к нему, обняв маленького Гуго и малышку. Ее дыхание было медленным и глубоким, но Гуго не мог понять, притворяется она спящей или нет. Он сел на край кровати и посмотрел на них троих, сознавая, что их должно быть четверо.

– Простите меня… – Он погладил жену по блестящей косе. – Я знаю, что совершил ужасную ошибку. Мы вернем Роджера, обещаю. Я знаю, вы больше не верите моим клятвам, но эту я сдержу ценой собственной жизни.

Махелт ничего не ответила, и Гуго не знал, радоваться ему или огорчаться. Поза, в которой она лежала, открывала синяк на щеке, и Гуго показалось, будто это он ударил жену.

Приорат Браденсток, Уилтшир,

апрель 1216 года

Вместе с Элой Махелт преклонила колени у могил своих предков в церкви августинского приората в Браденстоке и почтила их память. Джон Фицгилберт и его жена Сибилла лежали под украшенными резьбой плитами из пурбекского камня [33], рядом с ними покоился их старший сын. Прадед и прабабка Махелт и Элы, Уолтер Солсбери и Сибира де Чауорт, тоже покоились здесь, вместе со своими родственниками.

Махелт уделила особое внимание могиле своей бабки Сибиллы, которую тоже вынудили отдать маленького сына в заложники. Ребенок пережил испытание и вырос, чтобы стать отцом Махелт. Но о чем думала Сибилла, когда ее мальчика забрали враги? Ее сердце тоже умерло в груди? Отец Махелт редко рассказывал о пережитом, но другие любили посмаковать историю о том, как его едва не повесили. Махелт старалась не задумываться об этом, но ее сны превратились в кошмары.

За месяц, прошедший после захвата Фрамлингема, ничего не было решено. Гуго и его отец подтягивали ресурсы со своих земель, которые еще не были захвачены или разграблены. Они отправили Иоанну послания, чтобы выиграть время, в которых сообщали, что обдумывают свое положение. Роджер оставался заложником в Норидже, но Махелт вынашивала кое-какие идеи и прибыла в Браденсток, дабы поразмыслить над ними у могилы бабки. Она привезла марку серебра для раздачи милостыни и оплатила четырнадцать фунтов воска для свечей. Махелт поцеловала венок из весенних цветов в знак своей личной мольбы и благоговейно возложила его на могилу бабки. Несколько влажных светлых лепестков упало на резной камень. Перекрестившись, Махелт встала и вышла из церкви под бледное апрельское солнце. Эла последовала за ней, и женщины мгновение постояли, наслаждаясь ласковым теплом и глядя на прекрасный вид, открывавшийся с возвышенности, на которой располагалась церковь.