Бенджамин Дизраэли - Сибилла

В отличие от пассивного героя, повествователю принадлежит активная роль в развитии фабулы. Его внимание направлено не только на рассказ о событиях и персонажах «как о чем-то отдельном от себя» (Аристотель 1957: 45), но и на внутренний мир главного героя. При этом, однако, его характеристика Лотаря не всегда сообразна развертыванию сюжета. Например, в одной из начальных глав романа рассказчик сообщает читателю:

При всей своей неопытности и крайней простоте Лотарь не был обделен известной долей инстинктивной проницательности в отношении людей и поступков, а потому для него было не так-то просто сделаться легкой добычей. Его естественное мировосприятие и образование, которое он получил в относительном одиночестве, сделали из него зоркого наблюдателя, из числа тех, что размышляют над своими наблюдениями.

Дальнейшее развитие сюжета покажет, что «инстинктивная проницательность» не помогает Лотарю в его общении с Грандисоном, Коулманом и Кейтсби, а в Риме он становится «легкой добычей», когда на его примере демонстрируют мнимое религиозное чудо. Подобные несообразности нарушают композиционную стройность произведения.

Если борьба за Лотаря между сторонниками Англиканской церкви и адептами католицизма идет под прикрытием вежливых фраз и без нарушения правил приличия, то борьба между Римской Католической Церковью и европейскими революционными тайными национально-освободительными обществами ведется в открытую. Бервик заявляет: «<���…> именно [Римская] Церковь противодействует тайным обществам. Только они имеют влияние в Европе и переживут королей, императоров, парламенты» (Ibid.: 275). Теодора вторит ему: «Это мощная борьба, борьба между Римской Церковью и тайными обществами, борьба не на жизнь, а на смерть» (Ibid.: 284).

Четырнадцатого января 1858 года в Париже итальянец Феличе Орсини (1819–1858) совершил покушение на Наполеона III (1808–1873), императора Франции (1852–1870 годы) и верного соратника Пия IX в его борьбе против Рисорджименто. Император не пострадал, а расследование преступления установило, что Орсини и его сообщники готовили покушение в Лондоне. Дизраэли-политик с тревогой следил за действиями тайных обществ на континенте. Ведь какое-то время назад, размышляя о европейской революции 1848 года, он пришел к выводу, что она — «продукт деятельности тщательно законспирированных секретных обществ <���…>» (Трухановский 1993: 205). Находясь одновременно и в оппозиции, и в составе правительства, он не мог без известной тревоги наблюдать за попытками тайного общества «Братство фениев» нарушить мирное положение в Ирландии. Отношение Дизраэли к Рисорджименто было таково: он одобрял «цель, но не средства» итальянского национально-освободительного движения, называя военную кампанию Гарибальди в Италии «пиратской экспедицией» (цит. по: Horsman 1973: 49). Когда в апреле 1864 года Гарибальди приехал в Лондон, Дизраэли, в отличие от других именитых тори, отклонил неоднократные приглашения посетить вождя итальянского народа (см.: Blake 1966b: 429). Вполне вероятно, что на тот момент он избегал контактов с Гарибальди в надежде получить на выборах голоса английских католиков. Но ко времени создания «Лотаря» Дизраэли рассорился с главой последних, кардиналом Мэннингом. По выражению Блейка, «образ кардинала Грандисона <���…> был местью Дизраэли» (Ibid.: 497), который не забыл, что уже в 1851 году в своей книге «Джордж Бентинк. Политическая биография» он «рассматривал Католическую Церковь как политическую организацию, претендующую на власть в конкурентной борьбе» (Horsman 1973: 48), а также о том, какие политические последствия вызвала папская булла 1850 года об учреждении на территории Англии католических епископатов, а потому представил в «Лотаре» «весьма нелестное изображение Римской Церкви» (Blake 1966b: 300).

Однако подобная согласованность между Дизраэли-политиком и Дизраэли-романистом исчезает, когда писатель изображает в «Лотаре» Рисорджименто и связанные с ним тайные общества. «Постоянный комитет Священного Народного Союза» (предположительный прототип — Первый Интернационал, основанный в Лондоне К. Марксом и Ф. Энгельсом в 1864 году, см.: Flavin 2005: 160), заседание которого посещает Бруджес, лондонское собрание фениев, где Бруджес выручает Лотаря из грозящей ему опасности, таинственные общества с загадочным названием «Мэри Энн» (имя жены Дизраэли) или «Madre Natura» ( ит . — «Мать-Природа») образуют фон основного действия и указывают на размах подспудных разрушительных сил, угрожающих стабильности общества. И хотя в этом, по выражению Тома Брауна, «беглом наброске неудачной кампании Гарибальди 1867 года» (Braun 1981: 135), который дается в романе, республиканцы терпят поражение, а Теодора, вдохновляющая европейские тайные общества, погибает, сам поход гарибальдийцев на Рим окружен романтическим ореолом, а Бруджес [229]и Люсьен Кампьон, не говоря уже о Теодоре, являются положительными персонажами [230]. Теодорой восхищается не только Лотарь, но и все окружающие. Ничто не наводит тень на ее нравственный облик. Ее поведение на поле боя исполнено героической отваги. В решительный момент сражения с войсками Пия IX Теодора бросается вперед, размахивая шпагой в одной руке и со знаменем Республики в другой, с воинственным кличем: «Братья, на Рим!» (Disraeli 1870b: 310). У романиста, замечает Хорсман, она вызывает такое отношение, «как если бы она была одной из тех женщин, которые мгновенно завоевывали преданность персонажей Шелли» (Horsman 1973: 49). Так у Дизраэли-романиста эстетика романтизма берет верх над Дизраэли-политиком.

После испытаний, перенесенных им в Риме, Лотарь, очутившись в гостях у Фибуса, ощущает необходимость покоя и надеется его обрести. Обстановка на острове тому способствует. Его аборигены, равно как и ближайшее окружение Фибуса, ведут жизнь, которая напоминает жизнь фантазийцев в «Попанилле».

Их жизнь легка; их потребности невелики, а средства к существованию — обильны. Бóльшую часть жизни они проводят в так называемых развлечениях <���…>. Они совершают увеселительные прогулки — шествуют строем к верховьям местной реки. Там они танцуют, едят фрукты и с песнями возвращаются домой.

Рассуждение Фибуса о «чистокровном племени» островитян (Ibid.: 386), вероятно, пришлось бы по душе Сидонии, но, в отличие от последнего, Фибус не наделен героической идеализацией. Своей убежденностью в том, что «чтение и письмо весьма вредны для образования», он напоминает пикоковских интеллектуальных чудаков. Фибус полагает, что «истинная религия — это поклонение прекрасному. Ибо прекрасное не может быть достигнуто без добродетели, если добродетель включает в себя <���…> власть над страстями, ощущение покоя и воздержание от любых излишеств» (Ibid.: 387). В подобном представлении, по всей видимости, заключен пародийный намек на воззрения Джона Рёскина, для которого, как известно, сочленение красоты и добродетели, то есть эстетики и этики, имело первостепенное значение. Пародийность образа Фибуса, по наблюдению Шварца, подчеркнута еще и тем, что он, поклонник античной красоты, на правах художника отправляется в Палестину «изображать Святую Землю по заказу русских аристократов» (Schwarz 1979: 135). Прежде чем Лотарь завершит свои путешествия и вернется в Англию, на помощь ему будет призван Параклит, греческая основа имени которого трактуется в Евангелии от Иоанна как «Утешитель» (Ин. 14: 16, 26; 15: 26; ср.: Вейсман 1991: 940, БИТУ 1989: 2406). Впервые Параклит появляется перед Лотарем как таинственный незнакомец, что у Дизраэли начиная с «Контарини Флеминга» всегда служит знаком того, что герою предстоит общение с наставником. Параклит, приглашая Лотаря поехать с ним в Галилею, где неподалеку от Тивериадского озера «с незапамятных времен обитает [его] род» (Disraeli 1870b: 408), не только удовлетворяет такое же, как у Танкреда, духовное стремление героя «посетить колыбель своей веры», но и дает Лотарю подспорье в защите его исповедания от посягательств рационалистов, приобретших особую актуальность в ходе интеллектуальной «дарвиновской революции». Лотарь жалуется Параклиту: «<���…> в настоящее время находятся люди, которые ставят под сомнение и даже отрицают духовную природу человека», на что тот отвечает: «Существуют некоторые вещи, о которых я знаю, и некоторые вещи, в которые я верю <���…>. Я знаю, что у меня есть душа, и я верю, что она бессмертна». Лотарь далее уточняет свою мысль: «Именно наука, демонстрируя незначительность нашей планеты в огромных масштабах Вселенной, привела к этому неверию», но Параклит не связывает научные открытия с неверием в духовную природу человека и отвечает: